Вышла замуж из-за городской прописки

Лида Полянина считала своего мужа настолько неприметным, что ревновать его к кому-нибудь ей бы и в голову не пришло. В самом деле, есть ведь красивые мужчины высокие, лица свежие, чувствуется солидность. Этот же тощий, как не корми, брюки через день гладит, сорочки замучилась стирать, а все равно сразу видно — шантрапа... Хвастается будто всю реконструкцию своего цеха подготовил, будто именно он добился выделения своего участка в самостоятельный цех, а толку? Начальником поставили какого-то кузнеца, и он же, Федор, от него в восторге!

По его словам, все его уважают, даже на доску Почета повесили — оклад же как был сто сорок пять, ну, с премиями — двести, так и остался. Хоть бы десятку накину ли... Мебель его не интересует, с дачей — возня, торчит в своем цехе, изобретает... Хорошо, хоть телевизор наконец купили!

В общем, Лида считала себя если уж не мученицей, то по крайней мере дурой, что позарилась на высшее образование и городскую прописку.

И вдруг! Не кто-нибудь, а сам заявляет, что нашел другую. Иной ходил бы потихоньку налево да помалкивал, а этот...

Первое желание было, выставить вон и не пускать на порог. Но в этот миг Лида ясно поняла: он покорно уйдет и уже в самом деле не вернется. Она растерялась.

Прошло больше недели, муж словно с ума сошел; являлся не раньше двух ночи, не зажигая света, в носках на цыпочках проходил к дивану и там словно замирал. Как она ни прислушивалась, из-за перегородки не доносилось ни шороха. Он перестал дома ужинать и завтракать, белье и сорочки стирал сам в прачечной самообслуживания

Она злилась, но терпела, потому что была убеждена: блажь его быстро выветрится, и тогда можно будет отыграться за все. Но когда все ее сроки прошли — испугалась. И тогда сразу стало открываться много достоинств собственного супруга: и не пьет, деньги до копейки приносит домой, зарабатывает не так уж мало, никогда не обижается на грубость. Нет, правду ей говорили на работе: такого еще днем с огнем поискать!

Она никогда его не любила, потому рассуждала холодно и трезво, пока не случилось, что и в два и в три не щелкнул дверной замок, не слышно было, как он разувается в темноте, как осторожно проходит к дивану.

Она встала с кровати, прошла в комнату дочери. Думая, что та спит, Лида тихонько погладила ее по разметавшимся волосам. И вдруг услышала: девочка всхлипнула. Лида хотела успокоить, спросить, почему она не спит, и тут что-то в ней сломалось. Закатившись в беззвучной истерике, она упала на колени:

— Господи, да в чем же я виноватая-я...

Врожденная женская способность к причитаниям вдруг прорвалась сквозь холодные нормы городского приличия.

Но вот усталость заглушила истерию, сердито прикрикнув на дочь, Лида вышла на кухню. На нее напал дикий голод. Она зажгла свет, вынула из холодильника палку полукопченой колбасы, зубами содрала с нее шкуру и стала жадно есть. В окне она видела собственное бледное отражение. В ночной рубашке, с голыми руками, волосы распущены — точь-в-точь русалка. Эта далекая схожесть родила неожиданную мысль. Лиду осенило. Она поняла, как должна поступить завтра. Какая она ни была, семья — ее надо беречь. Только в семье, плохой или хорошей, женщина может свободно проявлять свой характер, а без этого — что за жизнь?

Он пришел рано, как приходил еще два месяца назад, потому что к своим обязанностям как на работе, так и дома Федор Андреич относился свято.

— Я получил зарплату, — сказал он, стоя у порога. — Вот... — Он развернул сверток. — Это Светлане к празднику. К Маю. Где она, дочь?

Он готов был к чему угодно — жена могла повернуться к нему спиной, могла заплакать, могла обругать и даже швырнуть подарок в лицо — и страшно нервничал.

— Покажи. Какое красивое платьице!

В глазах Лиды был настоящий женский восторг, она вертела голубенькое с воротничком платьице, даже приложила его к себе перед зеркалом, что висело в прихожей, проверила на ощупь материал.

— Смотри, мне такой цвет тоже идет, правда, Федя? Да ты что не раздеваешься? Я щи разогрела. Как жаль, Светланки нету, я отпустила ее в кино. На две серии. Только что ушла.

Он ничего не мог сообразить, он не узнавал ни собственной жены, ни квартиры: на окнах крахмально топорщился ажурный тюль, натертый паркет отражал стройные крепкие ноги Лиды, Хотя жена была в домашнем махровом халате, красивая высокая прическа, золотые серьги и перстень рядом с обручальным кольцом на пальце делали ее незнакомо довольной, благополучной женщиной.

Ему стало жарко. Появилась и растаяла мысль, что пора сбрасывать плащ — весна... Он расстегнулся, положил на вешалку шляпу.

— Кстати, Федя, ты не видел случайно моего диплома?— продолжала Лида, аккуратно складывая на диване его покупку.— Мне сегодня предложили место по специальности, бригадиром по озеленению завода. Может быть, он в твоих бумагах на шкафу? Я туда не хочу лезть, в твоих книжках, бумагах... боюсь, перепутаю все.

Он разулся, в носках прошел в спальню, где стоял шкаф, встал на стул. Пришлось снимать на пол книги, журналы, старую пыльную рейсшину, альбом с фотографиями. Куда же девалась та папка с документами? Кажется, всегда лежала тут... Он с сомнением оглянулся...

Лида стояла посреди комнаты уже в прозрачном пеньюаре, его подарке к Женскому дню, словно в розовой дымке, босая, и густые темные волосы, освобожденные от заколок и шпилек, падали тяжелыми волнами.

— Федя, — тихо позвала она, — что, я больше тебе не нравлюсь?

Сгорая за нее со стыда, он готов был провалиться сквозь все пять нижних этажей, но только слез со стула.

Лида быстрым движением скинула с плеч прозрачный пеньюар, он скользнул к ногам, легким облаком растекся по полу. Не страдая ни тонкостью вкуса, ни мнительностью, Лида, наверное, рассчитывала на театральный эффект— он же всегда любил театр! Да, он любил театр, ненавидел фальшь в жизни и в искусстве, но сейчас жалость к ее примитивной фантазии победила в нем отвращение к вульгарности. Против жалости он был беззащитен.

Он подошел и своим платком осторожно вытер жене глаза.

— Кстати, я тебе не сказала, бригадиром по озеленению меня берут на твой завод. В отделе кадров так любезно встретили. Полянина, говорят, случайно, не жена нашего Полянина из двадцатого? Оказывается тебя знают. Ага, говорю, случайно жена... — Лида мирно зевнула.

Когда он выскочил из дому, не успев накинуть плащ, Лида потянулась за халатом и, сворачиваясь уютным колечком, перед сном подумала: «Никакой другой женщины у него не было, лопух».

Федор Андреич шел по улице быстро, почти бежал. Возле кинотеатра розовая в вечернем свете толпа, хлынувшая из темного зала на свободу, поглотила его, он пробирался сквозь нее, словно через лес, и не видел, как за ним, отделившись от подружек, кинулась девочка в красном пальтишке с бантиками в косичках. Она бежала, пока отец не вскочил в трамвай.

Жаворонков, который работал вместе с Николаем, решил наконец привести свою комнату-одиночку в жилой вид. Он только что купил две белые маленькие табуретки, раскладушку, но пока оставил всю эту мебель в коридоре — надо было сначала вымыть пол. Сейчас он размышлял, где взять ведро и стоит ли старую рубаху пустить на тряпку, когда позвонил Полянин.

— Хо-хо! Кого вижу! — как всегда, стесняясь своей улыбки, радостно сказал Жаворонков. — Проходи, Андреич, сейчас! — Он взял из-за двери табуретку. — Садись.

Федор Андреич молча огляделся.

— А я ведь к тебе с просьбой, Николай Данилыч,— произнес Полянин. — С несколько неприятной... что ли.. но понимаешь ли, Николай Данилыч...

— Да ты говори!

— Я ушел из дома, не хочу жить с ней больше. — сказал он.

Стало тихо. Жаворонков не умел в опасные минуты снимать напряжение шуткой и сейчас молча наблюдал, как Полянин прошел к окну, из карманов пиджака вынул бутылку «экстры», пачку сигарет, спички, два плавленых сырка и яблоко.

— Я хочу просить тебя, Николай Данилыч, позволить мне некоторое время ночевать здесь. Больше идти мне некуда.