Занималось утро. Солнце пока не взошло, но оно вот-вот покажется из-за горизонта. Когда-то с Веркой они прибегали сюда ловить кузнечиков. Вот здесь, у этого куста черемухи они сидели, отдыхали, Верка плела венок, а он, Ленька, лежал на спине, смотрел в синее бездонное небо и мечтал о больших городах и дальних странах.
С тех пор прошло много времени. Осталось позади детство, школа, армия. И Верка теперь стала уже Верой Николаевной.
Он закурил, снял с головы фуражку и, размахивая ею, пошел к лесу.
Неподалеку— дом Авдониных. На солнце блестит из оцинкованного железа крыша. По левую сторону дома Авдониных — низенькая серая избушка.
И в груди Алексея появилась щемящая боль. «А кто же теперь живет там? Почему Вера ни разу не написала об этом?» Он опустил руку с фуражкой, остановился, постоял и задумался.
Когда не стало матери отец заметно изменился. Стал молчаливее, задумчивее, постарел, осунулся. Иногда он по целой педеле не появлялся домой, ночуя где-то, как он сам говорил, у свояченицы. Однажды пришел навеселе. В новом клетчатом костюме. Костюм был ему узок в плечах, и длинные жилистые руки смешно высовывались из рукавов. Тетя Даша почему-то сразу заметила — «с чужого плеча»— и посмотрела на отца с неодобрением. Зато у Леньки с Борькой была радость — им досталось по коробке пряников.
— Лопайте, Агаповы, и не вешайте носы! Скоро не так заживем!
Что отец хотел сказать этой фразой, Ленька тогда сразу не понял, но вечером за разговором все стало ясно.
— Вот что, Лексей,— отец впервые назвал его как взрослого,— надумал я уехать отсюдова в город. Хватит нам горемычить. Кончилась наша сиротская жисть. Без матери нам тут каюк будет, а в городе совсем по-другому заживем. И мать у вас будет, добрая, молодая... И рубахи чистые будут.
Ленька насупился, плотно сжал губы.
— Какая другая мать? Зачем?
Отец усмехнулся, прищурился.
— Вот, елки зеленые, вопрос! Зачем?! Да зачем у ребят матери-то бывают? Штаны тебе стирать, блины печь...
Ленька вскочил со скамьи, побледнел.
— Не надо мне никаких блинов! Тут буду жить, никуда не поеду!
Отцовскую веселость будто рукой сняло, шея побагровела, часто и напряженно задвигался кадык, и глаза стали трезвыми, злыми.
— Што?.. Это ты, кому? Я тебе отец или пристегни кобыле хвост?
Ленька не ответил. Он постоял у двери, потом закрылся рукой и выбежал в сени.
В ту ночь спал он опять у тети Даши, и утром сквозь дощатую стенку сарая услышал разговор. Тетя Даша доказывала отцу:
— Подумай, лихоманец, ты же мальчонке жизнь переводишь, ведь он уже не ребенок, все понимает, и мать ты ему никакой другой бабой не заменишь! Хочешь сам идти — иди, возьми вон Борьку с собой, он маленький, а Леньку оставь, будет у меня жить, вместе с ним и за домом присмотрим. Продавать-то ведь не сразу будешь?
Отец не соглашался.
— Не обижайся, Дарья, но одного его здесь не оставлю. Отобьется малый от рук, а в городе к делу его пристрою... В ремесленное, або еще куда...
Тетя Даша вскипела?
— Это его-то! И с учебы срывать? Да ты что, рехнулся, сосед? Эх ты, пугало огородное!.. А я-то те разумным мужиком считала, в пример своему ставила, а ты ухо от овечьей головы отличить не можешь! Сам вырос пень-колодой и мальца таким сделать хочешь? С его головой-то ему на агронома аль на дохтора идти надо, а ты — «або еще куда», грабля осиновая! Что хочешь, Тиша, делай, обижайся не обижайся, а Леньку не отдам. К директору школы пойду, народ пошумлю, но не дам погубить мальчонку. Да и сам-то погодил бы малость, жил без костюма сколько лет, мог бы и еще...
Отец сморкался, кашлял и молчал. Потом, когда тетя Даша снова взяла его в оборот, махнул рукой.
— Ладно, Дарья, хватит! Пусть будет по-твоему — оставлю. Но, смотри... в случае чего — сразу мне. Ведь один он здесь остается.
Через два дня они с Борькой уехали. Обещал навещать почаще, но за все время был только три раза. В первый приезд привез Леньке ботинки, потом зимнее пальто с кроличьим воротником.— Он огромной шершавой рукой погладил колючий ежик Ленькиных волос.
Тетя Даша всегда, как только отец начинал разговаривать с Ленькой, выходила на кухню и уводила с собой Верку. И Леньку это обижало — зачем она так делает? Ведь у него же нет от нее секретов. Но сказать ей не решался. А отец, когда она уходила, становился мягче, добрее.
— Ну, как тебе тут?
И Ленька догадывался: о житье спрашивает — и успокаивал:
— Хорошо, папунь, ты даже и не думай!.. У меня все есть. Мы с Веркой после занятий в школе по пятьдесят трудодней в колхозе заработали. На сушилке работали, а потом навоз на поля возили. Летом опять пойдем работать, сено косить буду, а то прицепщиком пойду...
Отец кашлял, хмурил брови.
— А ко мне-то когда? Ждут тебя там.
— Кто?
— Борька... и эта, как ее... Полина Осиповна.
— Борьку в другой раз возьми с собой, а больше мне никого не надо.
— Гордый ты, Лексей, настойчивый... Не знаю, хорошо ли это?— И он опять положил тяжелую ладонь на его голову.
Вечером отец подправлял у Авдониных ворота. Старые, подгнившие столбы заменил новыми, сделал другие навесы, переставил петли. Когда к нему подошла тетя Даша, спросил:
— А крыша-то как, течет?
Та засмеялась.
— Посмотри вон, крышу мне Леня целиком обновил, как серебряная стала... Из оцинкованного железа. Теперь навек хватит.
И стала хвалить Леньку.
— Ох и малый он — золото! Весь, наверно, в тебя. Две недели у Парфена пропадал, кровельному делу обучался, и вон как перекрыл! А нанять так и не дал.
На другой день прощались. Ленька с Веркой поливали на огороде огурцы и слышали, как отец разговаривал с тетей Дашей.
— На, возьми, говорю, ни разу ведь еще не давал. За Леньку возьми, за хлопоты, ты ведь...
Сердитый голос тети Даши перебивал его:
Даже и не думай! И в голове не имей — ни копейки не возьму! Все у нас есть, и Ленька твой ничем не обижен. Ты что, думаешь, ты там в городе пряники на меду лопаешь, а мы тут голодные сидим? Ты, Тиша, на эти деньги-то лучше портки себе купи, а то к сыну в гости шел, а на коленках месяцы нашиты. Костюмишко-то тот куда дел? Краля отобрала?
— Продала... Мал он мне.— Вздохнул и махнул рукой.— Лучше бы я его совсем не надевал.
Помолчали. Потом тетя Даша спросила:
— А может, вернешься? Дом-то цел. Чем можно — помогу. Смотри, что от тебя осталось-то, кожа да кости.
Отец сплюнул, прищурился.
— Нет, Дарья, поздно... Да и люди смеяться будут.
И ушел. Больше встретиться с ним не пришлось.
Уже из писем от Веры после Алексей узнал, что Борька уехал в Сибирь на стройку, а отец живет все так же, но в деревню стал приходить чаще.
Узкая тропинка сворачивала влево, к горбатому мостику через ручей. Алексей у ручья остановился, постоял немного, затем сильным рывком перебросил чемодан на другой берег и, разбежавшись, прыгнул сам на мягкую траву.
В это время с крыльца дома Авдониных выбежали две женщины — одна молодая, в белом, вторая — грузная, медлительная, в полосатом платке. Алексей увидел их, подхватил с травы чемодан и бросился навстречу,
Вера сначала хотела обнять его за шею, потом смутилась и протянула руку.
— Совсем?
— Совсем.
Следом за ней подбежала запыхавшаяся тетя Даша, уткнула мокрое лицо в грудь Алексея и зашептала:
— Сынок, милый... вернулся...
И так, почти без слов, с еще невысказанной радостью, они подошли к срубу, который стоял по соседству с домом Авдониных, и тут неожиданно из-за повозки с досками на дорогу выбежал белобрысый паренек.
— Дядя Тиша, вот он.
И следом за ним, обсыпанный с головы до ног опилками, со стружками в волосах вышел отец. Алексей растерялся, выпустил из рук чемодан.
— Отец?.. И ты тут?
От него пахло сосной, землей и еще чем-то здоровым, крепким, знакомым Алексею с детства, и лицо было доброе, загорелое, как у молодого, только одни белесые брови ершились еще угловатее выпирал кадык.
Четверо близких людей стояли на дороге на виду у всей деревни и ничуть не скрывали своей радости, своего счастья.
- Категория: Истории