Таня сидела в горнице за швейной машинкой, шила себе фартук, погруженная в грустные мысли. Она сказала отцу неправду. Ефим Жмакин нисколько не нравился ей. Но она твердо решила выйти за него замуж. Только бы не расстраивался отец. Он так долго болел.
Выйдет Таня за Ефима, но... он не будет у нее первым.
Она вздохнула, отодвинула от себя шитье, поглядела в окно. В эту пору к Веревкиным всегда приходил Локтион Гранин, немой точильщик, но теперь чего-то задерживается, нет и нет его. С самой осени пропадает, но Таня всегда помнит о нем. Скорей бы приходил. Он высокий, сильный. Если сбросить с него тряпки да одеть в хорошую одежду... Таня представила молодого точильщика в хорошей одежде и улыбнулась. Загляденье парень! Лицо ее загорелось, учащенно забилось сердце.
Она продолжала смотреть в окно. И вдруг... Мимо окна прошел человек в шапке с надорванными ушами. Локтион Гранин! Таня вскочила, заметалась по горнице.
— Легок на помине... Локтя! Легок на помине.
Она села, опять вскочила, прислушалась, что делается в кухне. А там Марфа и Лаврентий усаживали молодого точильщика за стол. До Тани отчетливо доносились их голоса.
— Садись, родимый. Поешь, чего бог послал,— ласково предложила мать.
Таня вышла из горницы. Мать доставала из печки чугун со щами. Отец сидел за столом напротив немого. При виде Тани Локтион торопливо встал, улыбнулся. Она тоже улыбнулась.
— Здравствуй, Локтя.
Девушка подала Локтиону руку, и он бережно потряс ее.
Таня сходила в горницу, накинула шаль, села на скамейку в палисаднике.
Сейчас должен выйти Локтион. Он всегда подходит, когда видит Таню одну. Когда Локтион тихо кашлянул около нее, она вздрогнула, подняла голову. Он смотрел на нее с улыбкой. И она ответила ему тем же.
— Любишь меня, Локтя? Любишь? — волнуясь, взяла она парня за руку.— Я чувствую... Ты всегда так ласково глядишь на меня... Любишь!
— М... М... М...— промычал молодой точильщик, и девушка почувствовала, как задрожала его рука.
— Пошли со мной,— шептала Таня.— Ты хороший, Локтя... Пошли. Я тебе все расскажу...
Она потянула немого за руку, и он пошел за ней. Дорогой слушал торопливый рассказ об Ефиме Жмакине, об отце Тани, о ней самой. Шел Локтион и не верил, что это явь, думал — сон. Но когда в саду он почувствовал на своих губах Танины губы, поверил наконец: это не сон. Перед ним настоящая Таня! Перед ним его Таня!
Игнат Назарыч Жмакин готовился к свадьбе. Гостей было много. Только что привезли из города молодых после венчания. Прямо под образами сидели Ефим и Таня. Шум, визг, пение. Но все это не могло заглушить голосистые гармони.
Таня сидела угрюмая, лицо ее казалось похудевшим. Когда она первый раз услышала крики «горько», стиснула зубы, закрыла глаза. Почувствовав на своих губах влажные губы Ефима, содрогнулась. После поцелуя ей захотелось сплюнуть. Вздохнув, Таня опустила глаза, а через несколько секунд почувствовала непонятное беспокойство, глянула на проем горничной двери и вздрогнула.
Стоял Локтион Гранин. Он без шапки, в рубахе с залатанными локтями. Лицо его чисто выбрито, длинные темные волосы аккуратно причесаны. Таня не ожидала, что он придет сюда. Не послушался, не выдержал.
Да, Локтион не выдержал. Раз Таня не любит Ефима, то нечего ей на этой свадьбе делать. Сейчас он уведет ее.
Игнат Назарыч увидел немого точильщика.
— Пользуйся моментом, путешественник! Свадьба не каждый день бывает! Трахни за здоровье молодых!
Но Локтион, казалось, не слышал его. Он отстранил хозяина, пробрался к молодым, взял Таню за руку, потянул к себе и, показывая на опешившего Ефима, отрицательно замахал головой. Таня испугалась, отпрянула, прошептала:
— Не надо, Локтя... Не надо, уходи...
Но он настойчиво тянул ее к себе. Гости притихли. Все удивленно смотрели на немого и Таню.
Опомнился Ефим, его охватила злоба. Он освободил Таню, перепрыгнул через стол, ткнул непрошеного гостя в подбородок. Тот покачнулся.
— Чужих жен лапать?! — скривил губы Ефим.
Гремели падающие скамейки, звенела разбитая посуда, визжали бабы, хрипели, матерились мужики.
Локтиона никак не могли одолеть, здоровый парнище. Он уперся спиной в перегородку и не давал вцепиться в себя.
Лаврентий Веревкин растерялся, не знал, чью сторону держать. И Локтиона жалко, и новую родню не хотелось обижать.
— Что вы делаете! Опомнитесь!
Локтиона выкинули за калитку. С минуту он лежал без движений. Немой пошевелился, медленно встал, и пошел, не оглядываясь.
Драчуны угомонились. Молодых опять усадили в передний угол.
Выпили, закусили, повеселели, заиграла гармонь. Сидор Жмакин вышел на середину горницы и пустился вприсядку. За ним пошел плясать Фома Фомич Лудилин. А через несколько минут пели, плясали все гости.
Локтион Гранин шел к Русалкиной топи — униженный, обессилевший. Не нужна ему такая жизнь. Над ним смеются, а он ходит и ходит, собирает куски хлеба, чтобы жить, терпеть насмешки, тосковать по любви... Что хорошего в такой жизни!
Вот и Русалкина топь. Немой снял рубашку, разулся, подошел к ржавой жиже, оглянулся в сторону Брызгаловки. Только не надо раздумывать, сразу... Закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов и...
— Шалишь, фигура! — послышался вдруг мужской голос, и в тот же миг кто-то резко дернул Локтиона за штаны. Гранин упал и увидел перед собой незнакомого человека в солдатских брюках, в сапогах, в потертой кожанке, без головного убора.
— Шалишь, фигура,— повторил незнакомец тише и, видя, что Локтион пополз к топи, опять схватил его за штаны.— Потрудитесь встать, молодой человек.
Он поставил немого на ноги. Тот мычал, отталкивал незнакомца.
— Не-ет, голубчик, раз я здесь, с глупостями у тебя ничего не получится. Чужих жен лапать — это, брат, штука рискованная. Ты мне понравился, одевайся, вместе пойдем. Будешь моим закадычным другом. Я в Брызгаловке недавно поселился. Кирюхой меня зовут. Фамилия Гуков. Читать-писать умеешь? Плохо? Ну ничего, улучшим образование. У меня книг — целый воз и маленькая тележка...
— Вставай. Сейчас умоемся в речке и пойдем ко мне. Видал в конце Брызгаловки мазанку?.. Это и есть мой дом. Правда, на вид он не красавец, но мне нравится. И тебе приглянется.
В спальне полумрак. В окошке слабо серело утро. Таня лежала под одеялом, накрывшись с головой. Ефим сидел на краю кровати, курил. Таня приоткрыла одеяло, стала наблюдать за ним. Он потушил окурок, положил его в консервную банку на подоконнике.
— Курва,— тихо, зло произнес Ефим.— До замужества успела...— Он сорвал с нее одеяло.— Говори, кто?
Она села на кровати, поджала под себя оголенные ноги.
— Признавайся, немой? —занес Ефим над Таней кулак.
— Ты не махай руками.— Она тоже сжала кулаки, напружинилась.— А то я как махну — с кровати полетишь.
— Ах ты, кобыла...— Он ударил ее по щеке.
Таня кинулась на Ефима, повалила его на подушку, надавила коленом на грудь, держа руки.
— Да я тебя, дохлятина, в бараний рог согну.
Он попытался сбросить ее с себя, но она еще крепче надавила на него коленом.
В это время дверь спальни распахнулась, ворвался Игнат Назарыч со своим братом Сидором. Они схватили Таню за руки, стащили с кровати, прижали к стене.
— Поучи маленько...— тихо сказал отец сыну.
Игнат Назарыч и Сидор ушли. Ефим несколько секунд стоял на одном месте, потом подошел к кровати, долго смотрел на Таню. А когда она пришла в себя и пошевелилась, он накинулся на нее, стал осыпать поцелуями.
Кирюха одел Локтиона в свою одежду. Сапоги со скрипом — идет, за десятки метров слышно. Опрятная одежда прихорошила Локтиона, лицо его, казалось, посвежело, походка стала тверже, увереннее. Местным даже не верилось, что этот приглядный здоровяк еще недавно бродил с тряпичной сумой на боку и в шапке с надорванными ушами.
— Нет бродяги! Есть Локтион Гранин, житель деревни Брызгаловки, мой закадычный друг! — громко сказал Кирюха.
Дверь мазанки отворилась, и Локтион с Кирюхой увидели Лаврентия Веревкина, с цветастым узлом в руке. Он поздоровался, потоптался, оглядывая жилище.
— Проходи, дядя Лаврентий, садись на нары,— предложил ему Гуков.
Веревкин сел.
— Зашел поглядеть, как вы тут устроились.
— Ничего, живем — хлеб жуем,— весело сказал Кирюха.
— Жевать-то, поди, нечего.— Лаврентий стал развязывать узел.— Я вот принес вам кое-чего. А то, думаю, два мужика, еду им брать негде... Отощают, думаю, ешкина палка...
— Не отощаем,— улыбнулся Гуков,— Локтион точением зарабатывает, у меня городской запас еще не кончился. Так что жевать пока находим чего. Но от твоего узелка не откажемся, большое спасибо.
— Ешьте на здоровье.
— Черт меня дернул посоветовать дочери выйти за Ефима... Ходил к ним после свадьбы, разругался в пух и прах, теперь ноги моей у Жмакиных не будет...
Веревкин пристально посмотрел на руку Кирюхи, где виднелись часы, спросил:
— Сколько там намотало?
— Десять минут восьмого.
— Надо идти,— встал Лаврентий.— Скоро стадо с пастбища пригонят, встречать надо.— Он остановился у двери, предложил хозяевам: — Время свободное будет, заходите. Посидим, потолкуем. Слышь, Локтион? Заходи к нам!
Немой обещающе кивнул.
Домой Лаврентий пришел веселый. В кухне игриво щекотнул Марфу.
— С ума стал сходить на старости лет. Родную дочь обрек на мучения и ходит поигрывает, как дите малое.
— Ты про что? — насторожился Веревкин.
— Разбогатеть ему, видишь ли, захотелось. С председателем колхоза решил породниться.
Воспользовался дочери мягким характером, принудил к замужеству за нелюбимого. А дочь опять побили, прибежала вся в слезах.
От веселого настроения у Лаврентия ничего не осталось. В груди тоскливо заныло.
— Где она?
Марфа поднесла к глазам фартук.
— В горнице сидит, плачет.
Он потоптался на месте, растерянно пробормотал:
— Эх, ёшкина палка...
Вошел в горницу. Марфа за ним. Таня сидела, облокотившись на стол, закрыв лицо руками. Отец подошел к ней, обнял. Она уткнулась ему в грудь, стала всхлипывать.
— Наделал я делов,— тихо заговорил Лаврентий.— Прости меня, дочка.
Глаза Лаврентия покраснели. Таня подняла припухшее от слез лицо.
— Не надо, папа... Все должно быть хорошо... Марфа приблизилась к ним, обняла обоих, всхлипнула. После долгого молчания Лаврентий сказал:
— Чтобы ноги твоей больше не было у Жмакиных. Возвращайся домой.
Таня Веревкина старалась меньше показываться на улице: не хотелось лишний раз встречаться с Ефимом. Он ходил за ней по пятам, уговаривал вернуться.
Вечером к Веревкиным пришел Локтион. Посидел в кухне с Лаврентием и Марфой, послушал их, поужинал и стал собираться домой. Таня пошла закрывать за ним дверь. В темных сенцах взяла его руку, прислонила к своему животу, прошептала:
— Локтя, а ведь ты скоро отцом будешь... Чего же нам делать? А?
Он обнял ее, сильно прижал к себе, стал целовать, как тогда в саду, перед свадьбой.
— Подожди. Тише, раздавишь. Ты дождись меня за углом, я кофточку накину и выйду.
Локтион отпустил ее.
В горнице Таня надела кофточку, сказала родителям:
— Пойду к Любаше Конопьевой схожу. Просила прийти к ней, а я совсем забыла.
Лаврентий и Марфа переглянулись.
— Ну иди, иди к Любаше...— с улыбкой сказал отец.
За углом дома Таня прильнула к Локтиону. Они поцеловались и пошли в обнимку в сад.
Напрасно усердствовала хлопотливая птаха «спать-пора». Когда заголосили третьи петухи, Таня поднялась на локте, стряхнула с кофточки мятую солому, обняла Локтиона и прошептала:
— Я люблю тебя.
По деревне пошел слух, что Татьяна Веревкина не на шутку закрутила любовь с Локтионом Граниным. Вечерами односельчане не раз видели их вместе — то у ольховника, то у Тополиного бугра. И всегда они в обнимку. Вот тебе и немой! Завлек девку! Отбил у живого мужа... Услышал про то Ефим Жмакин, посерел.
Лаврентий Веревкин, оставшись как-то в кузнице наедине с немым, сказал ему:
— Чего вы с Танюшкой все по ольховникам да по Русалкиным топям скитаетесь? Раз у вас влечение друг к другу, переходи жить к нам. А на Ефима — тьфу!
Через день после этого молодой кузнец Локтион Гранин перешел жить к Веревкиным.
Однажды Татьяна поехала в город, ходила там к врачам, рассказывала им о немом муже, спрашивала, нельзя ли вылечить его, чтобы он заговорил. Врачи разводили руками: какой может быть разговор без пациента?.. Осмотреть его надо. После этого вместе с Локтионом поехал в город Кирюха.
Но ничего утешительного они от врачей не услышали.
Один старый-престарый логопед сказал Кирюхе:
— Знаете, молодой человек... Врачи-логопеды вряд ли помогут вашему другу, он же не ребенок... Локтион Гранин онемел в результате сильнейшего душевного потрясения. Помню случаи, когда онемевшие таким образом неожиданно начинали говорить спустя много лет, но опять же в результате душевных потрясений. Такое явление не исключено, так что надейтесь...
— Выходит, от чего заболел, тем и лечиться надо? — спросил Кирюха.
— Выходит, так, молодой человек. Вашему другу нужно нервное потрясение. Я не обнадеживаю, но надейтесь.
— Понятно. Спасибо за консультацию,— поблагодарил Гуков старика-пенсионера.
После этой беседы Кирюха стал придумывать для Локтиона нервное потрясение. Решил напугать немого. Потихоньку подкрался к нему сзади, когда тот сидел в кузнице один.
— Гах!! — изо всех сил гаркнул Кирюха, шлепнул ладонями немого по плечам.
Тот подпрыгнул, моментально повернулся к Гукову, сжав кулаки. А Кирюха расхохотался, на всякий случай отступив к двери, а сам с надеждой глядел на немого. Не заговорит ли с испугу?
Но тот недовольно замычал, грозя кулаком.
А время шло своим чередом.
Оттрещали зимние морозы, отшумела весна, снова приближалась летняя страда. Дверь кузницы была открыта, чтобы выходила копоть. Одолевали бабочки и мошки, летели и летели на свет, кружились у лампы, мешали работать. Придется закрыться.
Локтион шагнул в проем, пнул носком сапога кирпич, который держал дверь, взялся за ручку. И тут из темноты вдруг появились братья Жмакины.
— Подожди закрываться,— ухмыльнулся Ефим.— Нас пусти к себе, потолковать надо.
Немой растерялся, попятился. Братья, наступая, не спускали с него взгляда, вошли в кузницу.
— Здорово, нищеблуд,— с усмешкой сказал Ефим.— Чего глазами хлопаешь? Не ожидал нас увидеть? А мы взяли и нагрянули. Думаем: работает мужик и работает... Жалко стало. Кончай трудиться, с нами пойдешь.
Локтион шагнул к наковальне, где лежала кувалда, но Ефим стал на его пути.
— Но, но! Прошу не метаться. Я хотя и хороший, но вспыльчивый. Афоня, свяжи ему руки.
Младший брат обрывком веревки связал Гранину руки.
— Пошли,— приказал Ефим.— Иди к терновнику, побеседуем...
Локтиона схватили под руки, быстро потянули его на огороды. Немой шел к терновнику и мучительно думал о том, что его ожидает... Откуда взялись братья Жмакины? Афоня несет железную лопату.
Спустились в овраг. Кругом кусты дикого терна.
— Стой,— опять приказал Ефим.
Локтион остановился, пошевелил пальцами, сжал кулаки— от напряжения веревка больно врезалась в кисти.
Афоня воткнул лопату в землю, начал копать яму.
— Брось,— сказал ему Ефим.— Пусть сам копает, не велик барин...
Афоня развязал кузнецу руки, дал лопату.
— Поработай еще немного, трудяга. Последний раз...
Локтион помял затекшие пальцы. Он стиснул зубы, размахнулся лопатой.
— У... убью гадов! — громко крикнул он.
От этого неожиданного крика братья Жмакины присели, попятились. Ефим споткнулся, упал. Локтион бросил лопату и кинулся бежать. Неожиданный крик привел Жмакиных в замешательство, они испугались, растерялись. К тому времени Локтион уже выбрался из оврага и изо всех сил помчался в сторону Брызгаловки.
По проулку кузнец пошел шагом, отдышался. У своего дома остановился. На улице тихо, не слышно ни голоса, ни шороха. Неужели это он крикнул — там, в овраге?
Нет, ему не показалось. Ему не кажется. Он — заговорил! А может, Локтиону под силу только эти два слова?
— Т... Та-ня. А... Ан-дрей-ка. С...сы-нок,— медленно, запинаясь, сказал Гранин и снова радостно засмеялся.
Нетерпеливо застучал в окно.
— Управился? — сказала Таня заспанным голосом, когда он вошел в кухню.— А я ждала-ждала и заснула.
— Не... не управился,— с улыбкой произнес Локтион.— О... одну за...заготовку не... доделал.
Глаза Тани широко открылись, лицо стало испуганным. Она отступила от мужа и зашептала:
— Локтя, что с тобой?..
Он продолжал улыбаться.
— Вы... вылечили б... братья Жмакины.
Часто запинаясь, он рассказал все.
Из горницы вышла Марфа, послушала зятя, обрадовалась, засуетилась возле него, разглядывая и ощупывая, будто видела впервые, усадила на табуретку.
— Ты долго не молчи. Говори больше. А то вдруг разучишься,— волновалась Таня.
- Категория: Истории