Он просыпается раньше раннего, в потемках, прислушиваясь к дыханию жены, пьет молоко, одевается и у двери вздрагивает от ее голоса:
— Ты куда?
— Никуда...
— Ты куда в такую рань?
— Разве я не говорил: сверхурочная работа...
— И не подойдет, и не поцелует, — жена долго-предолго зевает. — Сразу... бежать...
— Спи.
— Не усну я. Разбудил меня, разгулял. В баню сегодня пойдем: Федоровна приглашала.
Живут они на втором этаже двухэтажного белокаменного дома, пока единственного в деревне. Есть у них и ванна с газовой колонкой, но разве она заменит баню с паром и веником?
Вернувшись вечером домой с работы Вячеслав жалобно спрашивает:
— Щей-то хоть нальешь?
— Нет, — говорит, улыбаясь жена, — не налью.
Он ест и смотрит на нее, а жене нравится, когда он так на нее смотрит, и она покровительственно спрашивает:
— За день-то не насмотрелся?
— Некогда было.
А ему все хочется сказать: «Ты одна у меня из родни-то...»
И он хмурится и торопит жену:
— В баню-то пойдем?
— Нет, немытыми будем ходить.
В потемках, с толстыми свертками под мышками, одетые, как на Северный полюс, они идут на тот конец деревни, где живет Федоровна.
В темноте их встречает она, шепотом, будто по секрету, сообщает, что в бане жарко, воды много, и провожает их до места.
— Вода-студеница у самой двери в кадке, — на прощанье говорит Федоровна. — Горячая вода в корчаге на лавке. Мойтесь на здоровье.
В тесном предбаннике они раздеваются и, озябнув, протискиваются в саму баньку, где плотное тепло обнимает их. Жена гремит спичечным коробком, не с первого раза зажигает спичку и, прикрывая ладошкой зыблющийся огонек, несет его к окошку, к оплавленному огарку свечи.
— Кто это скребется?
Жена прислушивается. В окошке испуганный мальчишеский глаз. Подглядывальщики пришли: как банный день, так по огородам, по баням бегают озорники дошкольного возраста, в окошки заглядывают, пугают тех, кто моется.
— Уши нарву! — Жена занавешивает окно старой рубахой.
Она ополаскивает полы, лавки, полок.
Жена подает Вячеславу распаренный веник, подставляет розовую спину.
Он осторожно дотрагивается до нее веником.
— Сильнее, — просит она.
Он бьет сильнее.
— Еще сильнее!
— Сильно жалко, — признается он.
— А ты жалей, да все равно бей.
Она отбирает у него веник, расправляет и истово обрушивает на себя сочные сладостные удары. Жена слезает с полка, и прохладной водой Вячеслав окатывает ее горячее малиновое тело, облепленное березовыми листьями.
А потом сам лезет в пекло.
Окачиваться с ведром и ковшом выскакивает на огород, на талый воздух, и слышит, как за спиной прыскают подглядывальщики. Первые два ковша кузнец льет на себя, а третий посылает в гущу подглядывальщиков и, судя по визгу, не промахивается.
Шутка эта старая, как наша деревня, проверенная, и обе стороны довольны.
Пора одеваться и жене, а подглядывальщики не уходят — толкутся возле бани.
— Я отцам вашим скажу! — грозится Вячеслав.
Темнота сопит, и один голос не выдерживает:
— А у нас их нету!
Вячеслав узнает Колю, сына сторожихи Нюры, и говорит рассудительно:
— У тебя, Коля, мать есть, Александра Ивановна. Мы вместе работаем, и я ей скажу, какими делами ты занимаешься.
В темноте слышно, как, разбрызгивая грязь, убегают подглядывальщики.
После бани воздух на улице кажется непривычно крепким. Вячеслав медленно вдыхает его.
Дома Вячеслав засыпает сразу, едва голова коснется подушки.
И снится ему будто кто-то палкой стукнул в раму. Он подходит к окну.
В рассветных потемках внизу под окнами стоят дедушка, отец, мать и девочка двух лет, которая крепко держится за мамину руку. Все одеты тепло, в дорогу. У дедушки в руках батог — им он и стучал в раму.
— За мной пришли? — спрашивает Вячеслав, и у него пересыхает в горле.
— Да ты что, сынок? — говорит дедушка.
— Заходите тогда...
Все, кроме девочки, качают головами, а отец с матерью враз говорят:
— Нет, сынок.
— Что так?
Они не отвечают.
Все они плотно запахиваются, вот-вот уйдут.
— Слушайте-ка! — беспокоится Вячеслав. — Мама, а девочка-то кто это?
— Это сестренка твоя, — говорит мать, — Варя. Она умерла в марте от воспаления легких. Ты еще совсем маленьким был.
— Слышал я про нее. Ты рассказывала...
— Сынок, ты не обижай жену, — просит мать, — Лучше ее все равно не найдешь.
— Куда же вы? Поговорили бы еще!
Но все четверо в пути. Впереди дедушка опробует дорогу батогом.
— Куда вы?
Он не слышит своего голоса, беззвучно шевелит губами и просыпается.
Светлым-светло. Пахнет жареной картошкой. Жена выглядывает из кухни.
— Валя, — зовет ее Вячеслав. — Валя! Иди-ка сюда. Что-то я тебе расскажу.
Он рассказывает ей сон, как есть, опуская только слова матери о жене.
Жена приносит стул, садится напротив Вячеслава и качает головой.
— Ой, Славочка! Нехороший это сон. Надо вот что сделать. Ты только начальству ничего не говори... Поезжай в это воскресенье в Костенеево, — она переходит на шепот, — купи четыре свечки. И все четыре поставь в церкви. И хорошенько попроси дедушку, маму, отца и Вареньку, чтобы они тебя не звали. Прощения у них попроси. Обижаются они, что ты их забываешь. А то смотри не отстанут.
— Неверующий я.
— Ну и что? А ты все равно попроси.
— Да не звали они меня с собой.
— Как не звали?
— Точно помню: не звали! Я еще спрашиваю их: «За мной пришли?» — «Да ты что, сынок?» — говорит дедушка. Поговорили немного совсем, и они ушли. Дескать, у нас своя дорога, у тебя своя.
— Ну, не знаю, — беспокоится жена.
— Да! — спохватился Вячеслав. — Еще мама наказывала тебя не обижать.
— Ты этого не говорил...
— Разве все сразу вспомнишь? Да и дедушка говорит, как сейчас слышу: живите, дескать, живите. Разве они худое посоветуют?..
- Категория: Истории