Повздорили два соседа в деревне из-за яблок в саду

— Сходил бы ты собрал яблоки. Гниют небось? Неделю не заглядывал.

Федор сидел на чурбачке, курил, наблюдал за суетливым обедом куриц. Слова жены будто касались не его. Вера ушла в избу, через несколько минут вынесла обед поросенку.

— Сходил бы, Федя...— спокойно повторила она.

Федор весело взглянул на нее.

— Хоть куры, хоть бабы — без суеты не могут...

Вера молча сняла со штакетины большую корзину, «торжественно» поднесла ее Федору, точно хрустальную вазу, подмигнула лукаво и одними глазами сказала: ну, давай, милок, топай...

Федор и Вера живут вдвоем. Дети разъехались. Дочка и старший сын в областном городе, младший аж до Мурманска добрался. Поженились они рано, поэтому хоть и не старики еще — по сорок третьему идет — а уже дед и баба: в канун Дня Победы второй внук появился.

А поздней осенью решил Федор отметить такую дату: двадцать лет жизни вот в этой своей избе — самостоятельной жизни; отделились они через три года после женитьбы. Тесно было у матери. А когда сестра Катя подросла и вышла замуж за лейтенанта, мать осталась одна, однако до конца последних дней не хотела покидать свой угол.

Изба-развалюха так и стоит на месте. Огород — нижнюю часть — запахал колхоз, а небольшой садик живет как бы сам по себе. Федор, конечно, присматривает за ним, но у него и в своем огороде большущий сад. Чего там только нет...

Вошел Федор во двор, заросший бурьяном, постоял, повздыхал, глядя на избу (давно собирался разобрать ее на дрова), открыл калитку в огород и... остолбенел: Николай Дротоленок (живет он по правую сторону, через неглубокий овражек) спокойно, по-хозяйски, блаженно что-то насвистывая, снимает самые крепкие яблоки и осторожно кладет в такую же, как и у Федора, корзину.

— Ты что это тут хозяйничаешь? — с укором, но тихо спросил Федор.

— А что?..— Николай глянул на него и продолжал свое дело.

— Как что?! — Федор побагровел, но с места не сдвинулся.

— Имею право,— уверенно сказал Николай,— этот сад ничейный. Ты за него платишь? Нет. Значит, сад стоит на нейтральной полосе.

У Федора заколотилось сердце.

— Да как ты!.. А ну мотай отсюда!..— Федор шагнул к Николаю.

Тот, казалось, даже бровью не повел.

— Кому говорю! — Федор подошел вплотную.

Николай переставил корзину на другое место, чуть в сторону от правого ботинка Федора — сорок шестого размера.

— Я сказал, имею... Да. Сад ничейный.

— А кто его сажал?! Кто?!

— Ну, ты. Только это дело прошлое. А сейчас он ничейный. Колхозный он. А раз колхоз яблоки не снимает, имею право...

Федор задохнулся. И в этот момент (видимо, услыхала громкий разговор) подбежала к ним, путаясь в картофельной ботве, жена Николая, языкастая Зинка.

— Что он тут?! — запыхавшись, кричала она.— Распоряжается тут! Это ничейный сад, ничейный! За него никто не платит!

Федор стоял, рассеянно смотрел на яблони и груши и окаменело молчал. Он не слышал, что кричала Зинка, не разобрал, что еще сказал Николай,— голову его разрывал тяжелый стонущий звон. И вдруг Федор резко повернулся и побежал к калитке. Он бежал с пустой корзиной мимо семи дворов, тявкала лохматая мотыленкова Мушка, кто-то что-то спросил, Федор никому ничего не ответил, да никого он и не слыша. Он распахнул свою калитку, бросил на ту же штакетину корзину, выхватил из поленницы топор и побежал обратно.

Вера копалась в избе и не заметила его скорого возвращения.

Тяжело сопя, Федор решительно откинул старенькую дверцу, шагнул к первой яблоне. Николая и его Зинки уже не было. Федор, ни на секунду не задумываясь, начал под корень рубить самую старую яблоню, с которой Николай снимал яблоки. За яростной работой Федор не услыхал, как подошел Николай и остановился за его спиной. Долго стоял он и смотрел на Федора. Но вот робко протянул руку и тронул Федора за плечо. Федор резко обернулся.

— Федя,— Николай отступил на шаг,— Федя, прости меня. Прости, ей-богу, правду говорю. Не губи сад. Не прав был я, конечно. Федя, правду говорю,— Николай начал горячиться.— Поверь. Дурь нашла. Да еще баба моя...

Федор ссутулился, вмиг обмяк. Он глянул на подрубленную яблоню, и лицо его исказилось так, что Николай даже отвернулся. Ему показалось, что Федор сейчас заплачет, как ребенок. Две-три минуты молча они стояли.

— Больше этого не будет, Федор, мы же...— Николай осмелился взглянуть в глаза Федору.

Вера, ничего не зная, спокойно выставляла на стол борщ. Не сказал и Федор ей ничего. Только угрюмо буркнул: «Паданцы гнилые». И тут же, к удивлению Веры, странно выкрикнул:

— Вон в своем саду завалено все! Девать некуда!..

После обеда Федор опять посидел на чурбачке, покурил, походил по двору туда-сюда, будто не зная, чем заняться, потом взял топор, поводил правым большим пальцем поперек лезвия — остер ли? Отвязал пса. У него было такое состояние души, точно он надолго расстался с дорогим человеком — тоска навалилась.

— Пойду в лес,— сказал он вышедшей Вере,— до вечера с воз еще успею сухостоя насобирать.

Вера смотрела на него и думала: «Что-то с ним такое?.. Непонятное что-то...»

Когда Федор вернулся из лесу (затемно уже), Вера за ужином сообщила ему новость: Николай побил свою Зинку. Не то, что бы побил, а стала она яблоко кусать, а он и влепил по тому яблоку.

— Так ей и надо...— тихо проговорил Федор.

— А ты что ж мне не сказал, что у вас получилось? — Вера старалась говорить спокойно, будто бы не придавая особого значения случившемуся.

— И без меня узнала. Ноги моей там больше не будет.

— Зря. Я вон сколько яблок принесла.

Федор опустил голову, помолчал.

Утром, когда он шел на работу, издали заметил у колодца Зинку. Повязанная косынкой по нос, будто в стужу, Зина, увидев его, быстро отвернулась. Долго стороной обходил его и Николай.

В середине ноября Федор начал раскрывать крышу материнской избы — решил наконец разобрать да перетащить на дрова. Перед обедом подошел Николай.

— Федор, давай помогу,— сказал он снизу.

— Упра-авлюсь. Спешить некуда.— Федор ответил, не отрываясь от работы,— через плечо.

Николай потоптался-потоптался и все-таки залез на крышу.

— Слышь, Федя, мне пару бревешек надо б распилить, думаю старые ворота выбросить.

— Привози.— Коротко сказал Федор.

Николай притушил о каблук сапога окурок, отбросил его подальше. Кашлянул смущенно.

— Помогу тебе,— решился все же,— ветер начинает задувать, может снег вальнуть.— И он старательно принялся за работу.

...Вышла Зина во двор, долго смотрела на крышу, где усердно и слаженно трудились Николай с Федором, потом, отвернувшись, зло сплюнула, едва Тузик отскочил... и, прошепелявив что-то торопливое, грубоватое, опять скрылась в сенях, глухо хлопнув тяжелой дверью.