Валяться долго будешь? — ворчала жена на Федора

Федор Дрюкин, кряхтя, несколько раз отрывал голову от подушки, приподнимался на локтях, с полминуты находился в таком неудобном положении, но совсем подняться не хватало сил — опять ложился, бурча себе под нос:

— Чер-рт... A-а, чер-рт попутал вчера сверх всего суррогату добавлять. Откуда этого Петьку Кролика принесло со своим «огнетушителем»... Замочили новую крышу соседа... Никакой дождина не страшон, хоть он и заблудился где-то... О-о, как затылок ломит... Еще это солнце... С утра поджаривает.

Со двора вошла жена Федора Вера, звякнула подойником, проворчала что-то и распахнула дверь горницы.

— Валяться долго будешь?! — зло спросила она.

Федор лежал, молчал.

— Спрашиваю, долго будешь валяться? Таня сказала, что Гришка повезет кур на базу, поедем с ним за шифоньером.

— Что за спешка... Приспичило? Не могу я...— глухо, не поднимая головы, сказал Федор.

— Сможешь! Ишь, не могу... Нажрался вчера, чуть порог перелез, а сегодня не можешь...

— Ну, так получилось... Что я, кажный день, что ли... Крышу крыли...

— То крышу крыл, то баню строил... Поднимайся! Черт лохматый!

— Ты что, озверела! — Федор с трудом повернул голову в сторону жены.

— Я т-те озверею! Ступай к Гришке, проси, чтоб подвез шифоньер из города.

— Ты русский язык понимаешь? Не могу-у...

— Ах так! Пойду сама договариваться... Пускай твоя рожа краснеет на людях!..

Вера, крепко хлопнув дверью, пошла к Гришке. Федор снова начал подниматься, но голова была до того тяжела, что он, как и прежде, на какое-то время застыл в неловкой позе. Ему казалось, что слишком громко тикают часы, что совершенно невыносимо кричит котенок, что кровать и стены начинают медленно кружиться.

«Но подниматься надо,— думал он,— конечно, ни за каким я шифоньером не поеду; это уж ее каприз; приснился ей этот гроб сегодня, что ли? Но подниматься надо. О-ох, разве можно так болеть голове...» Он, держась левой рукой за затылок, кое-как, но все-таки встал с кровати. Шатаясь, вышел во двор, и тут же противно скрипнула калитка — пришла Вера.

— Счас свиней накормлю — и поедем. Рано сегодня собираются, чтоб первыми сдать... Во, стоит, как пугало...

Федора вдруг начало подташнивать.

— Ты-ы,— он хотел что-то сказать жене, но во рту так пересохло, что трудно было язык повернуть.

Федор постоял посреди двора, потоптался на месте, будто бы совсем забыл, зачем и вышел, почесал голову и пошел в избу. Он выпил кружку холодной воды и присел возле стола. Тошнота усиливалась.

— Послушай ты меня, не могу-у я сегодня ехать... Ну, в субботу съездим; я сам сделаю все насчет машины...— говорил Федор медленно, интонация была такая умоляющая, что любому постороннему человеку, наверное, было бы понятно — тяжело ему...

— Собирайся и-и... не изнывай. Я договорилась с человеком. Нечего откладывать. Так никогда не купим...

— Загорелось...

— Загорелось не загорелось, а ты знай собирайся!.. Кабан дверь совсем изгрыз, ремонтировать надо; в сеннице крыша прохудилась; дров почти нет, а ты вот сидишь нечесаный с башкой чугунной...

Федор молчал. У него не было сил повести с женой какой-то соответствующий разговор... Он просидел согнувшись с полчаса. Только что Вера успела покормить свиней, подошла машина.

— Ну что расселся, не слышишь, машина подошла? Поехали,— дернула его за рукав Вера, накидывая свежую кофту.— Человек ждет.

Федор кое-как выпрямился, надел кепку и, почти ничего не соображая, поплелся к машине. Он поздоровался с Гришкой, с другими мужиками, сидевшими в кузове; те подали ему руки, с трудом взобрался.

Когда приехали на птицеферму, он, полусоображая, что делает, вяло носил кур — помогал грузить. Потом восемнадцать километров трясся сзади ящиков, глотал винтом завевающуюся из-под задних колес машины пыль, облизывал сухим языком губы, прикрывал глаза. Головная боль усиливалась. В городе на базе помогал сдавать кур, молча, не отвечая на шутки мужиков. Наконец-то подъехали к магазину. Вера проворно вылезла из кабины и скорым шагом вошла в распахнутые настежь двери. Федор понуро пошел следом. Он увидел Веру, стоящую возле двустворчатого шифоньера.

— Ну что,— спросил,— годится?..

— Этот? Да мне трехстворчатый надо, не знаешь, что ли? А таких нет. Да и этот бракованный, вон весь в царапинах.

— Это ерунда...

— Тебе все ерунда... Продавщица говорит, что совсем недавно пять трехстворчатых отправили в Елозино; пойду просить Гришку, может, съездим туда...

— Очумела ты, баба! Это ж за тридцать верст!

— Ну и что... Часа за два успеем.

— Ты знаешь, какая туда дорога? Это тебе не асфальт... Счас кругом дороги исправные — сушь...

Вера быстро вышла из магазина. Федор постоял-постоял на месте, хотел плюнуть в сердцах, да опомнился — в магазине ведь стоит... Только вышел на воздух, машина уже тут и Вера кричит из кабины:

— Давай залезай скорей, прохлаждаешься!..

Федор тупо посмотрел на жену, на Гришку, вздохнул и полез в кузов. И опять он глотал пыль, облизывал губы, натягивал на глаза кепку, больно ударялся, подпрыгивая на скамье; перед глазами начали появляться радужные круги. «Еще малость потерпеть,— думал он,— как только приедем в это проклятое Елозино, спрошу у Гришки пятерку, куплю опохмелиться, не то пропасть могу. Кажись, никогда еще не болела так голова...»

Но в Елозино их ожидала такая неудача, что не только Федор, а и Гришка сплюнул в сердцах: магазин закрыт на переучет. Вера торопилась обратно; надо хоть тот купить. Федор, совсем обессилевший, пошатываясь, отвел Гришку в сторону.

— Дай, ежели есть, пятерку, до села... Вчера крышу Фоменку перекрывал и...

— Пусто у меня, Федор. У Веры спроси.

— А-а,— махнул безнадежно рукой.

— Ну что вы там? — крикнула Вера.— Гриша, поедем скорей, а то прозеваем и тот...

На полдороге Гришка долго копался в моторе. Раскаленное солнце было в самом зените. Снующие туда-обратно машины поднимали такую пыль, что Федор, вдоволь наглотавшись ее, пересохшим языком не мог слово вымолвить. Километров за семь-восемь до города машина затормозила, и в кузов влез попутчик — этакий говорливый, худосочный мужичок. Он примостился рядом с Федором; между ног поставил свою старомодную кошелку.

От жарит солнце, а! Спасу нет.

— Да,— буркнул Федор.

Попутчик внимательно поглядел на Федора, на его широченные глыбастые плечи, небритое пропыленное лицо, красные, слезящиеся от пыли глаза и отодвинулся чуть подальше.

— Нынче и сады пропали,— продолжал он скороговоркой,— и огороды. Поливать нечем. У вас в колодезях вода держится, а?

Федор судорожно проглотил горькую слюну и молчал.

— Я сторожем на колхозном огороде нахожусь; вот вырвался на час-другой, кое-что купить потребно да пива, ежели есть, набрать надо. Как думаешь, могет быть сегодни пиво в городе?

— Могет,— буркнул Федор.

— А?.. Что такой невеселый? Откуда едешь?

— Из дурдома! — брякнул Федор, зло глядя на попутчика.

Тот улыбнулся, а потом еще дальше отодвинулся.

— Ты это, не шути по-глупому... Хе, придумал... Расскажи по-человечески, откуль едешь и что?..

У Федора снова перед глазами пошли радужные круги. Тошнота подступила так, что он чуть ли не задыхался.

— Я часто на попутных подъезжаю, а вот вас не видал ранее, машину такую не примечал, значит, вы не здешние. Откуда ж, скажи?

Федор, не помня себя от головной боли, от злости, от назойливости этого говоруна, прохрипел:

— Я сказал, из дур-рдома... Гав! — Он даже чуть корпусом подался вперед.

Попутчик вскрикнул:

— Ай!

Швырнул за борт кошелку и сам на ходу прыгнул через задний борт машины. Федор загрохотал кулаком по кабине. Машина остановилась. Гришка заглянул в кузов.

— Что там случилось?..

Федор поспешно перемахнул через борт.

— Прыгнул, дурень,— успел сказать он.

Когда пыль рассеялась, все увидели лежащего на дороге попутчика. Он бормотал что-то непонятное. Первым подбежал Федор. Попутчик увидел его, склонившегося над ним, и снова вскрикнул:

— Ай!..

— Чего орешь, дурень? — облегченно вздохнув, сказал Федор.

Попутчик не мог встать на ногу.

— Что случилось? — в один голос спрашивали Гришка и Вера.

— А чер-рт его знает,— хрипло говорил Федор,— гавкнул я на него, а он, дурило, как козел, с машины...

— Как гавкнул? — снова спросили в один голос Федора.

— Не знаете, как гавкают?.. Тут не только гавкнешь, а...

Попутчика кое-как усадили в кабину, привезли в больницу.

В тот день Федор выдержал все муки: привезли этот злополучный шифоньер. Потом сели за стол, выпили по рюмочке-другой, и повеселел Федор; и все прошедшее за день казалось кошмарным сном — не верилось, что было...

Гришка и Вера поглядывали на Федора настороженно...