Много времени прошло с той осенней тихой полночи, когда в последний раз горячо, жадно целовала его, Володю, Таня Орестова, много, как говорится, воды утекло с той прощальной минуты, скрылась за березовой рощей веселая тройка, уносящая призывников, а Таня, медленно идущая с девчатами, нет-нет да и обернется, и глянет на дорогу, которая увела ее любовь.
Красивая она была, Таня, очень красивая. И удивительное дело — такие женихи ходили вокруг нее — демобилизованные ребята из своей деревни, залихватские парни из других сел, даже городские, устанавливающие машины на торфяном болоте, сулили ей райскую жизнь — никто больше ее не интересовал, хотя Володя и не выделялся ни атлетической фигурой, ни черными кудрями, а главное — он был моложе Тани на два года.
Мать ее и ласково с ней толковала, и в сердцах такого нагоняю задавала, что аж до слез доводила Таню, мол, таких парней отталкиваешь из-за своего балалаечника (Володя любил вечерком под своими окнами на лавочке потренькать на балалайке), но ничто не могло убедить Таню не встречаться с Володей даже в любую непогодь — раскаленные камни падай с неба — выйдет к нему.
После ухода Володи в армию многие облегченно с надеждой вздохнули: и женихи, и мать; три года — не три недели, мол, долго не засидится девка в хате — пойдет на танцульки, а там… приглянется кто-нибудь. Так оно и случилось-получилось... Через полтора года вышла Таня замуж за бойкого демобилизованного сержанта из Кургановой; вышла, да не пошла с ним в его «захудалую» Кургановку,— пришел он к ней; хата большая, старшие сестры давно замужние, мать молодым не помеха...
Вот и время с той поры уже на третий десяток перевалило, и трое детей Таниных выросли; старший скоро из армии вернется, она бессменно отработала уже четырнадцать лет продавцом своего деревенского магазина; и все как будто в жизни сносно получается, но услышит новость, что приехал Владимир Иванович, и забьется сердце, и запылают щеки с маленькими, едва заметными, ямочками, и поглядывает Татьяна Михайловна на каждого открывающего дверь магазина с опаской и щемящей тайной надеждой...
Татьяна не могла никак понять сама себя. То ли старость на подходе, то ли, как говорится, бес в ребро (живет же такая песенка; «Бабе скоро сорок пять, баба ягодка опять...»), хотя еще и далеко до сорока пяти, а ноет сердце по давнишней любви, да и крепко, и хоть ты с ним делай что хочешь...
И еще одна беда: муж, чувствует ли он душой что-то, или уж так совпадает, но когда Владимир Иванович приезжает, он в те дни где-то выпивает и так назойливо пристает со своими ласками, что хоть в окно прыгай...
Кажется, ничего бы и не было, кроме единственного: сесть бы с ним рядом где-либо подальше от всяких глаз, да наговориться бы вволюшку, да прикоснуться бы к его уже седеющему чубу, да руки б его подержать в своих, давно позабывших ту Володину нежность, когда он гладил ее пальцы и удивлялся их красоте.
...Владимир Иванович приехал в конце сентября. Дни стояли тихие, светлые. Наговорившись с матерью, решил, не откладывая на завтра, сходить в лес, может, соберет рябины, жена заказывала. Он взял старенькую кошелку, пахнущую антоновкой, прикрыв глаза, блаженно, всей грудью, вдохнул этот запах детства.
Татьяна за прилавком узнала о приезде Владимира Ивановича, вышла на минуту в склад, погляделась в осколок зеркала, прислоненный к спичечному ящику, улыбнулась сама себе, потом вздохнула, поправила волосы, одернула халат. Она уже было хотела закрывать магазин после утренних часов работы, но раздумала, задержалась. Через некоторое время, тяжело, с хрипотцой, дыша, вошла бабка Емельяниха.
— Здоровенька была, Татьянушка,— сказала она, постукивая палочкой, подходя к прилавку.— Во, покуль доковыляла до твоего магазина, и силушка вся кончается. А бывало, в такую погодку работаешь дотемна и все тебе нипочем,.. Вон сосед мой, Владимир Маланьин, приехал утречком, а уже гляжу — в лес направился с кошелкой.
— Что тебе, баба Оля, отпустить,— перебила ее Татьяна,— за чем пришла?
— А что ж мне, голубушка,— сахару с килограммчик для взвару да баночку для заправки борща, этого, как его?..
— Томату?
— Да-да, его да спичек с пол десятка коробков, и все.
Только что закрылась дверь за бабкой Олей, Татьяна сразу же засобиралась уходить из магазина. Она поспешно сняла халат, взяла замок и быстро шагнула за порог, опасаясь, чтобы кто-то, подошедший, не упросил вернуться.
Татьяна знала, куда она сейчас пойдет, после того как заскочит домой, да, знала куда, но не знала зачем, поэтому и внушала себе: «Все равно надо в Костяникино сходить, поговорить с председателем насчет крытой машины — ситцу побольше хочу завезти, обуви почти никакой нет, сахару и соли припасти. А когда дорога пойдет через кусты... да, через кусты пойдет, сверну и пройдусь по лесу... А если... если встречу, скажу, что рябины зашла нарвать...»
Татьяна шла быстро. Ей казалось, что за спиной не только деревня осталась, там осталось что-то другое, необъяснимое — смущающее ее душу. Вдруг Татьяна остановилась, оглянулась, постояла с минуту, потом взглянула в сторону леса, еще мгновение подумала и — свернула с дороги.
И вдруг Татьяна замерла на месте — совсем недалеко послышались голоса. Прошли две-три минуты, голоса приближались, но не прямо к ней — разговаривающие шли мимо, по направлению к деревне. Татьяна встала, отошла чуть подальше и прислонилась к толстому приземистому дубу. Она увидела идущих и еще плотнее прижалась к шершавому стволу. Первым шел Владимир Иванович, сзади его приотстал на шаг, чтобы прикурить, лесник Ефим Петрович.
— Господи, — прошептала Татьяна, — если уж не судьба, так не судьба... Ну что за лихо привело сюда в такой час лесника этого? Лес-то на все три стороны, за день не обойдешь, нет, надо ж ему оказаться тут и встретить его. Теперь уж все,— вздохнула она,— Ефим Петрович не отстанет от него. Видать, к себе зазывает...
Татьяна затаилась, когда они находились напротив ее, а когда прошли — выглянула, еще раз глубоко вздохнула и до боли в глазах, до тумана, стала вглядываться в его плечи, чуть-чуть усталую походку, прислушиваться к его словам.
Но говорил он тихо, и ни одной фразы не удалось уловить Татьяне. Когда же они скрылись за деревьями, Татьяна хотела пройти за ними, только не следом, а параллельно, уже было и шагнула, но — остановилась, сникла совсем, присела под дубом.
— Куда мне идти? — шептала она сама себе, комкая в пальцах пожухлый лист.— Что я надумала... Дура набитая, да и только... Разве хоть что-нибудь изменится?.. Ох увидел бы меня кто... Да, увидел бы кто... Но разве я виновата, что у меня так нехорошо на душе последнее время?.. Неужели это та самая любовь, о которой в книжках пишут и в кино показывают? Это ж было так давно, что триста раз можно выкинуть из головы и... из сердца. Да раньше так и не думалось... Получается, как бы в отместку... Теперь уж куда кинешься?.. Надо помалу жить, как живется, да и ладно...
Татьяна встала, еще раз посмотрела в ту сторону, вздохнула и пошла к дороге, чтобы все-таки дойти до Костяникина.
Назавтра Татьяна работала, как и всегда, деловито и спокойно. А через день Владимир Иванович уезжал. По пути к автобусной остановке заглянул в магазин, Татьяна как глянула на него, так и запылала вся. Благо, что у прилавка стояли бабы из соседнего хуторка Кочкина.
— Здравствуй, Таня! — сказал он так весело и легко (заметно, что под хмельком малость), что у Татьяны дрогнула рука и две круглые конфеты соскочили с покачнувшихся весов к бабам под ноги.
— Здравствуй, Володя,— ответила она с улыбкой.
— Слышал я, Таня, что у тебя тут бывает частенько «Индийский» чаек, не добуду ли я? У нас его поискать надо, а искать некогда. Вот на трое суток вырвался, приехал, а дела там копятся...
— Ах, если б ты на две недели раньше...— искренне огорчилась Татьяна,— был, и летом несколько раз привозила. А сейчас — ни одной пачки... Когда-то у нас тут мало кто чай пил, а теперь коров не все держат, особенно старики, на чаек нажимают, но больше приезжие берут.
— Да, Таня, когда-то были другие времена...— пристально посмотрел на Татьяну Владимир Иванович и, когда она опустила глаза, кашлянул.— Что ж, до свидания, Татьяна,— сказал он вроде б и бодро, но грустноватым голосом, что больно кольнуло ее в сердце.
— Знала б, когда следующий раз приедешь, может, и смогла б припасти чаю,— сказала Татьяна, глядя ему прямо в глаза.
Владимир Иванович вздохнул:
— Сказать, когда точно — не могу, но зимой думаю навестить свою старушку.
Ушел он. Ушли кочкинские бабы, присела Татьяна на мешок с горохом, уткнула лицо в ладони и крепко призадумалась. Посидела какое-то время, пока не услышала, что кто-то открывает дверь. Встала. Не глядя на входящего в магазин, стоя, прищурившись, еще какое-то мгновение продолжала о чем-то своем думать, а потом сама себе улыбнулась, просветлела лицом и весело взглянула на стоящего у прилавка глухонемого деда Никиту.
Видимо, правду говорят, что первая любовь не ржавеет...
- Категория: Истории