Любимая бабушка Зины

Бабушка Анастасия Антоновна сидела на высокой табуретке. Прибежала Зиночка из школы — бабушка сразу отодвинула свое кружево-вязанье.

— Суп есть, теплое молоко, топленое, с пенками, пирог. Чо будешь-то?

— Баушка! — Зина стоя жевала пирог. — У нас сегодня опять представитель был, из области, по торговле... Звал в торговое училище, на курсы продавцов. Ты как думаешь? Пойти мне?.. Ты же мой главный советчик.

— Да чего и не пойти? Я же говорю: ежели силу свою знаешь, на лесть, на сделки не столкнешь тебя — значит, иди. Денег у нас с тобой нету, сироты... Одной мне тебя не вытянуть. Надо самой зарабатывать.

Позади остался выпускной вечер. Разлетелись выпускники!

...А спустя несколько месяцев она стояла за прилавком магазина на Рылеевской улице. В белой накрахмаленной шапочке, неторопливо и благожелательно встречала она каждого, кто открывал тяжелую кованую дверь магазина.

Однажды после обеденного перерыва в магазин зашел молодой человек лет двадцати пяти. Должно быть, его долго не было в городе: лицо знакомое, но — кто?

— Здравствуйте!

Зиночка вздрогнула!

— Здравствуйте!

— Не узнаете? Петр Пасынков. Отслужил. Поработал на востоке. Вернулся в родной город,

— Племянник... Василия Карповича?..

— Он самый.

Голос звучал гулко и уверенно.

Он приходил теперь чуть не каждый день, заговаривал, шутил, а Зиночка отвечала, слушала, посмеивалась...

Был памятный для Анастасии Антоновны день — 5 августа. Поднялась она рано, загодя, надела серую юбку, белый платок, белую кофту, широкие туфли и, переваливаясь с боку на бок, отправилась на кладбище. Посидела она на лавочке возле холмика мужа и тогда только направилась к дому...

Но что это? На углу Маркса и Овражной — кто это стоит? Зина и... неужто племянник Пасынков? И за руку ее держит. А она-то? Потупилась, щеки розовые. Похоже, что все у них уже решено. Да когда же они столковались? Антоновна остолбенела.

Петр стоял спиной и глядел на Зиночку твердым, стальным взглядом.

— Может, зайдем к нему? — спрашивал он.

— Да надо бы, только я боюсь очень, сердитый он...

— Может, жить у него будем. Нас у матери-то семеро, тесно там.

— Да ведь и у нас можно, — робко подняла голову Зиночка.

— Ну уж нет, примаком я в дом не пойду.

— Ладно, ладно, — она растерянно захлопала ресничками, похожими на ромашки. И в этот момент увидала бабушку.

— Бабуля!.. Познакомься вот...

— Здрассте, — кивнула Антоновна, — Знакомы мы, — и толкнула калитку.

Вечером, когда бабушка с внучкой сели ужинать, в комнате воцарилось молчание. Молча доставала хозяйка огурцы, колбасу, картошку. Молча ели. Молчание, однако, — это то, чего совершенно не могла выносить Зиночка, оно для нее острый нож. Так и сяк подбиралась она к бабушке, ластилась, но — никакого результата. Наконец догадалась спросить:

— Ты на кладбище нынче была? Устала небось. Хоть бы рассказала про своего Ивана Васильевича, как вы любили друг друга, какой он был...

В комнате темнело. Молчала бабушка. Потом медленно заговорила:

— Какой, говоришь, был он? — задумалась, представляя лицо своего Ванюшки: — Русый он был, вот как ты... А глаза — как угли... И светился весь. Радости у меня с ним были великие, да только недолгие... как свет от молнии... Сколько лет прошло, а все живое, все помню... Вот тебе бы такого встретить — больше мне ничего и не надо.

Она пристально взглянула на внучку, у той по щекам пробежал румянец: она боялась, что бабушка заговорит о Петре, но, к счастью, старушка уже перенеслась в свое прошлое.

— Что хорошее было в моем Ване? Веселуху он в рот не брал. К чему она ему? Ему и так жить было весело. И мне с ним весело. Так и жили, с певком да с улыбочкой...

— Ты вот лучше скажи, как у тебя в магазине-то дела?

Зина обрадовалась, всплеснула руками:

— Ой, что я тебе расскажу сейчас, баушка! Захар Федорович такое показал мне сегодня. Это ужас просто! Привел он меня, где продукты хранятся, утром... и показывает — на полу лужа красная и бутылка разбитая. Говорит, знаешь, что это? Это крысы вином захотели полакомиться. И такие умные! Подберутся к кагору, хвостом бутылку обхватят и толкают ее на пол. Ну?.. А яйца? Одна, говорит, в лапки возьмет яйцо, а остальные ее несут. Неужто вправду, а?

— Бывает, что крысы, а бывает, что на крыс такое сваливают, — мрачно ответила Анастасия Антоновна. — Ты скажи лучше: Захар-то к тебе не пристраивается?.. Ох, не очень-то я ему доверяю. Ты лопушистая пока, доверистая... Смотри, держи с ним ухо востро... По женской части надо быть крепкой. В нашем роду слабых не было...

Хочется Зине быть такой же сильной, как бабушка, только чувствует: другая она, вон начал Петр Пасынков ухаживать — и она растаяла уже.

— Так никто к тебе не пристраивается? — Антоновна пристально посмотрела на внучку.

— Никто, — смутилась та.

— А этот... Пасынков?

Щеки Зиночки полыхнули малиновым огнем.

— Я знаю, ты не любишь... его дядю. За что только, не говоришь.

— Есть за что, — сухо ответила Антоновна. — Да ладно, Петр за него не ответчик. А тебе-то он... нравится? Чем же? И чего хоть ты об нем знаешь?

— Да ничо, — опустила ресницы Зина.

— Ох, девка, гляди, не прогадай, не урони себя... От одного мужика мы, бабы, лучше делаемся, а от другого — все плохое в нас подымается... — Она встала во весь свой рост — большая, тяжелая, грозная. — Известно, чужой опыт не свой, совет послушал да и мимо, а все же...

...Пришло письмо от младшей дочери Анастасии Антоновны — Лизы с известием, что дочь скоро ложится в роддом, что желателен был бы приезд матери. Она тут же собралась в дорогу, строго наказав Зине: «Дом содержи в порядке, хозяйкой будь. А еще больше — себя блюди, в магазине ли, в жизни ли, в чем другом. Скоро-то домой мне не вернуться».

...А через месяц в местном ресторане «Лесная сказка» сыграли Зинину свадьбу.

И зажила Зиночка своей семьей, как говорится, своим домом. Поселились они у Пасынкова, в доме-великане, Петр настоял: у деда, мол, целый этаж, двадцатиметровая комната пустует. И обрела Зиночка себе хозяина, владыку жизни, как и положено женщине, по ее представлениям.

Петр и лицом и характером был настоящий мужчина. Оказался к тому же он хозяйственным. Поедет в область — жене чулки, туфли привезет, а потом еще и про набойки напомнит — мол, пора. Не пил, не курил, а на автобазе числился в числе лучших водителей.

В один из закатных вечеров Петр сказал:

— Зинаида, поедешь в Москву.

— Когда? — Зина взметнула на мужа коричневые кругляшки, не скрывая радости: «Москва — это надо же, счастье какое!»

— Купишь кое-что. Тетка Клавдия тебя встретит, поживешь у нее. Билет я уже купил. Завтра ехать.

«Завтра! В столицу, на поезде!.. Сначала автобусом до Кирова, потом... А в Кирове — бабушка, можно ее повидать! Бабуля, дорогая, как же долго я тебя не видела! Петя, все Петя, муж»...

— Петруша, заедем к бабушке? — спросила.

— Сейчас недосуг. На обратной дороге можно. Сообщишь, когда поезд будет, заедешь к ней, а я туда явлюсь.

— Как приедешь — дашь телеграмму... В магазинах лишнего не бери, однако что написал — все купи.

Было несколько минут до отправления поезда.

Зиночка прижалась губами к твердой скуле Петра. Он снисходительно похлопал ее по спине.

Поезд тронулся, но Зиночка еще долго стояла у окна, вытягивая шею и не теряя из виду серую каракулевую шапку.

Москва! Она обступила Зиночку, надвинулась на нее и понесла в своем потоке. Вокзал, метро, толпы людей, дома, проспекты... И страх потеряться, отстать от тети Клавы, которая встретила её на вокзале.

Тетка Клавдия прочитала список товаров, который составил Петр. Чего только не было в этом списке!

«Ох, девка, ходить тебе — не переходить по универмагам», — вздохнула тетя и принялась рассказывать о ближайших магазинах.

Намучившись за день по магазинам, вечерами она обессиленная садилась у телевизора, слушала сетования тети Клавдии на болезни, на плохой сон, на соседку.

В общем, Зина уехала из Москвы на два дня позднее, но зато с душой, полной необыкновенных впечатлений.

...За промерзшим окном пронеслись высокие переплеты железнодорожного моста, и поезд замедлил ход. А сердце Зиночки, наоборот, убыстрило свой ритм. Вещи — в камеру хранения, а сама — скорее к бабушке.

— Миленькая, хорошая моя... Такая мягонькая, теплая, приговаривала Зина, обнимая тяжелое, грузное тело Анастасии Антоновны. — Ну, как ты? Что?

— Как? Да вон как. — Та показала глазами на кроватку, в которой лежал голубоглазый, в голубом костюмчике смуглый малыш.

— Ой, какой хорошенький!.. Славненький! — Зиночка склонилась над кроваткой и замерла: задумалась о своем будущем. — Можно, я возьму его на руки?

— Дай лучше соску, ему спать пора. А мы поговорим.

Анастасия Антоновна усадила внучку за стол, а сама, не садясь, гладила, гладила ее волосы, пышное облачко надо лбом, любовно оглядывала.

— Давай все по порядку. Как главное-то — семейная жизнь? — Петр? Любит ли он тебя? Ласковый ли?

— Любит, любит, бабушка.

— Главное дело. А старик-то? Не мешает?

— Да нет вроде, только уж больно скучный он. А Петя... ревнует очень, — призналась Зина.

— Так не без этого. Приладить-приучить надо мужика к семье. Это наше главное бабье дело, особенно если муж попадется поперечный... Вот ты и крути баранку.

— А ты-то, ты-то, бабуся, как живешь? О себе ничего не рассказала. Тетя Лиза как?

— Ох, больное ты место задеваешь! — вздохнула Антоновна. — Старая я была, когда Лизу родила, и переживаю за нее хуже, чем за себя... Машина у них есть, и сервизы всякие, пианино, а чегой-то неладно. Придет из института усталая, поздно, ляжет спать в своей комнате, а я в другой. Чую, не спит. «Ты хоть чо не спишь-то, Лиза?» — говорю. «А ты чего, мам, не спишь? Ты спи, дак и я усну», — отвечает. Ну ладно, говорю... А сама все думаю, виню себя за то, что замуж она пошла не за того, кого любила, я посоветовала. Перед ней я виноватая... Вот у меня и болит душа... Богатство есть, деньги, хрусталь, ковры, а солнышка, как с моим Ванечкой, нету у ей.

Антоновна села на табуретку, положила на колени большие тяжелые руки, как бы подвела итог.

— Не любят они друг друга — вот беда-то какая... А без любви семья — все равно что картошка без масла.

Зина, желая утешить, отвлечь ее от грустных дум, обняла бабушку:

— Когда приедешь назад-то к нам, домой?

— Скоро уж. Помогла, дорастила малыша, стоит уже, пора и домой.

...На другой день рано утром, за окном показалась невысокая, ладная фигура в сером каракуле. Петруша! Зиночка раздетая бросилась на улицу, обхватила руками его, прижалась. Вошли в дом.

— Времени у меня мало. Собирайся. Поедем на автостанцию.

— Получил ли ты телеграмму-то мою? — Счастливая улыбка не сходила с ее лица.

— Как не получал, если встречаю, — сдержанно отвечал он.

— Ой, — рассмеялась Зиночка, — и правда же!

Бабушка с важным видом подала ему руку. Посидели недолго, выпили чай и отправились за вещами в камеру хранения.

Билеты на загородный автобус уже были куплены, самые лучшие. Петр сел у окна, Зина рядом — и сунула руку ему под локоть.

Квартира их в доме-великане, старом, запущенном, за Зинину поездку совсем завяла: заскорузлые полы у печки, серые полотенца, таз грязный, в холодильнике намерзло с ладонь. И Зинаида — босиком, в короткой юбке, с затянутым пучком волос — сходу развернула яростную уборку.

Утром сели завтракать. Странно — Зина стала обращать внимание на то, чего раньше не замечала: Петр сильно чавкает и разговаривает, когда полный рот, ложкой из банки достает варенье...

Вскоре приехала Анастасия Антоновна. Зина разложила на столе вилки, салфеточки, хлебницу плетеную, московскую, приготовила ужин. Проговорила, обращаясь к мужчинам:

— Бабушка приехала, может, позовем ее ужинать?

Василий Карпович вскинул красноватые с прожилками глаза, делавшие его похожим на окуня.

— Ни к чему! — отрезал он зло.

Ужин прошел в молчании.

Зина нерешительно подошла к мужу.

— Я к бабушке пойду.

— Иди, иди... — махнул он.

Зиночка выскочила в сени, на улицу, за угол. Обняла что было силы Антоновну, и из глаз ее полились слезы.

— Что хоть плачешь-то, мокреть разводишь? — заворчала Антоновна, сама незаметно смахивая слезу.

— Да так просто... Соскучилась.

Зина прислонилась к теплой и большой бабушке, и они сели у печки. Глядя сквозь щель чугунной дверцы на огонь, иногда приоткрывая ее, вороша поленья, они говорили и не могли наговориться.