Наклонись, поцелую тебя сынок, — сказала Мария. — Я завтра дома буду, мама,— обещал Петр

Мать жила моим будущим, ждала, когда я закончу институт. А тогда уж, мол, все и образуется... Так нам казалось обоим.

Я заканчивал четвертый курс и собирался в свою деревню. Теперь надолго, почти на полгода. Предстояла последняя в моей студенческой жизни практика — производственная. «Теперь уж и домишко свой поправлю,— надеялся я.— Будет время...» Единственный человек, перед которым я стыдился за свой дом, была Нина. Она теперь занимала все мои мысли, и будущую свою жизнь я уже не представлял без нее.

Письма я Нине не писал. Единственное, что себе позволял,— вырезал из газет свои стихи и посылал матери с припиской: «Для Нины».

Одним словом, у меня было более чем достаточно оснований, чтоб поскорее попасть домой. И я стал действовать — досрочно сдал два последних экзамена. В тот же день, расплатившись за жилье, собрался на вокзал. В калитке нос к носу столкнулся с Пашкой.

— Домой? — удивился он.

Угу. Досрочно посдавал.

Усмешливо на меня косясь, Пашка тер кончик носа.

— Не сердись. Но я тебя огорчу — придется задержаться.— И, перехватив мой вопросительный взгляд, стал пояснять: — Надоело мне, Петя, воспитывать тебя. Решил показать пример. Женюсь! Завтра же. Ты, как мой друг, и засвидетельствуешь. Немного погуляем — мы и моя группа. Братия так решила. Деваться некуда — согласился. Сам ведь знаешь, терпеть не могу гулянок.

На другой день поздним вечером Пашка вместе с Ирой проводили меня на вокзал.

Ранним июньским утром, когда до солнца еще далеко, я подошел к родной калитке и звякнул щеколдой.

Мать забралась уже на верхнюю ступеньку рундука, но в чулан войти не успела, оглянулась и чуть не выронила подойник с молоком, всплеснув руками:

— Го-осподи, явился!..

Почти бегом, чем-то встревожась, я кинулся к ней, а она уже опустилась на ступеньку и уголком платка водила по глазам.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, здравствуй, сынок,— улыбаясь и беззвучно плача, поздоровалась она и добавила: — Пропащий.

— Почему пропащий?

— Бумага пришла из твово анститута. Ищут тебя чевой-та. Я и делать не знала што. И надумала всякого, и глаза все проглядела. И Нинушки нету...

В доме она подала мне телеграмму. Срочно вызывали в институт. Настроение испортилось.

На столе меня поджидали ломти пахучего домашнего хлеба и кружка парного молока.

— Ешь,— сказала мама и присела рядом, внимательно меня оглядывая.— Возмужал ты и телом чуток набрался.

Запивая хлеб молоком, я сообщил про Пашкину женитьбу. Слыхала,— кивнула она.— Вера сказывала.— Ты-то, сынок, обзавелся зазнобой, аль как?..

— Да как сказать,— уклончиво ответил я,— придет и мое время...

— Люди, сынок, конешно, все одинаковы. А все ж хуторские либо деревенские бабы для жизни вроде как покрепше городских. Ежли ишшо не приглянулась тебе какая там, дак ты и не торопись дюжа-то, пообглядись маленько, можа, какая и нашенская заластится... Все жа на глазах они, нашенские-то, росли...— Она как-то приободрилась, повеселела голосом и спросила; — Ты че ж, нонче и обратно?

— Завтра поеду, мама. А пока с тобой побуду.

— А ежли там че такое?..— опять обеспокоилась она.

— Не должно быть. Место моей практики давно определено — наш колхоз Каревский. Хвостов у меня нету.

— Эт каких-таких хвостов?! — удивилась она.

— То есть зачеты и экзамены все я посдавал,— объяснил я.

— Заплошал наш дом,— сказала мать, выйдя во двор и остановилась со мной рядом.— Да ты не горюй шибко-то,— махнула она рукой,— он ишшо потерпит. Как-нибудь дотянем...

— Мы его подправим, мама,— сказал я.— Теперь я долго пробуду в Каревском.

— Дай-то бо-ог...— протянула она и заторопилась к курятнику.

Я присел на рундуке, а она через некоторое время вышла из курятника, осторожно держа перед собой решето с яйцами, и так же было заторопилась, но на полпути осеклась, сбилась в шаге, прижав к себе решето. Я вскочил побежал к ней навстречу.

— Я сама, сама,— тихо проговорила она, побледнев лицом.

Дойдя до рундука, бабка опустилась на нижнюю ступеньку и прикрыла глаза.

— Плохо? — спросил я.

— В грудях, так... когдась... зашумит, зашумит...— К лицу ее возвращалось тепло, щеки стали розоветь.— Ну вот, вот и отпустило. Все скорей, скорей хочу, ан нет, не велит,— и пальцем поступали себя по левой стороне груди,— Таперь пойду, прошло, кажись…

— И давно так?

— Да ты не тревожься, сынок,— слабо улыбнулась бабка.— Старость подкатила. А она че ж, старость-то? Все туды, туды,— и пальцем потыкала в землю.— Другой путь ей неведом.— И неторопко, покряхтывая, поднялась.

Встревоженный материной хворью, я долго не мог уснуть, ворочался или, не шевелясь, лежал с закрытыми глазами.

Утром я стал собираться в дорогу. Пока умывался, брился, гладил брюки, мать возилась на кухне, готовила завтрак, и я старался не терять ее из виду. Легко и бесшумно двигалась она по избе, была какой-то свежей, чистенькой, с белой дорожкой пробора в волосах; голубенькая косынка немного сбилась на затылок, открыв черные густые волосы, и прямо-таки молодила ее.

Я поплевал на утюг и что-то веселое замурлыкал под нос. Она прислушалась и улыбнулась своими ясными, нестареющими глазами. «Да мы еще поживем, мамушка, ей-богу, поживем. Вот увидишь,— весело думал я,— еще и правнуков будешь нянчить.

— ...Ну, мне пора,— сказал я после завтрака и поднялся.

Был я в светлых брюках, белой «ленинградке», а на скамье возле окна меня поджидала студенческая балетка тех времен — эдакий миниатюрный баульчик.

Мама меня оглядела и покачала головой.

— Не гоже так, сынок,— и показала на зембель с раздвинутыми боками, приставленный к стене,— Там все укладено. И пинжак возьми. Мало ли чего...

— Да я завтра же буду дома.

— А ну-к не будешь? Едешь на день — бери на неделю. Так люди говорят. Бери, сынок, бери. Послухай меня, старую. А ишшо...— она поглядела на меня и тут же отвела глаза в сторону, точно чего-то застеснялась.— Сумочку вот возьми. Нинушке завезешь. Гостинец ей от меня.

Я откровенно выказал свою готовность завезти гостинец Нинушке. И в остальном не стал перечить матери — и пиджак взял, и зембель. Она повеселела и пошла проводить меня до Таловой.

— Меньше года мне осталось учиться, мама,— сказал я.— Тогда уж и дом поправлю...

— И я так думаю, сынок,— сказала она и остановилась. Окинула меня долгим, проникающим взглядом и попросила: — Наклонись. Поцелую тебя, — Поцеловав, перекрестила. Глаза ее затуманились.

— Я же завтра дома буду, мама,— с трудом, не узнавая своего голоса, проговорил я.

— Дай-то бог сынок.

Я оглянулся. Мать стояла на том же месте и помахивала косынкой. Не знаю отчего, но дыхание неожиданно перехватило, в груди стало тесно и горячо. Я хотел перебежать обратно, поцеловать ее и сказать ей что-нибудь доброе, утешительное. Пересилив себя, помахал ей рукой и крикнул:

— До завтра-а-а-а...

Минут через тридцать я прибыл в Терновку. Машина еще была на ходу, а я уже выпрыгнул из кузова.

Я заторопился в ближний проулок. Нины дома не было.

— Последний экзамен пошла сдавать,— сказала хозяйка.— Послезавтра выпускной у них. Да вы проходите, проходите. Может, и придет скоро.

— Можно, я на крыльце посижу? — попросил я.

— Как вам угодно,— качнула она головой, почему-то пристально в меня вглядываясь.

Нинки все не было, и я уже тревожно начинал поглядывать на часы — до поезда оставалось немного. Чего доброго, можно и опоздать. Я решил оставить ей записку, достал карманный блокнотик и ручку. «Ждал. От бабушки гостинец. Буду завтра. Обязательно жди. Петр». «Обязательно жди» подчеркнул, записку в сумочку передал Нинкиной хозяйке.

Ни завтра, как я обещал маме и Нине, ни послезавтра я не вернулся.

Сводный институтский отряд, в спешке собранный в который попал и я, ехал в Казахстан убирать хлеб. «А как же практика, ведь производственная, последняя за учебу?» — спросили мы декана.

— Хлеб, ребятушки, хлеб. А это, сами знаете, все,— объяснил он.

Пашке повезло, остался в Каревском. Рад-радехонек, обещал и за матерью приглядеть, и даже сенца и дровишек заготовить.

— Учли,— сказал он,— как-никак медовый месяц у человека.

Пока Нина сдавала экзамены, от мамы приходили письма, написанные корявым, но разборчивым почерком.

Однажды на легкой рессорной одноколке подкатила Айгуль-почтальонша. Мы обедали, сидя кружком в тени комбайна. Айгуль порылась в своей почтовой сумке и медленно, точно чего-то боясь, пошла в нашу сторону.

— Вот,— сказала она и протянула мне жестковатый листок, свернутый вдвое,— телеграмма.

«Срочно выезжай, Тарасевне плохо. Павел».

Я ехал на машине, летел самолетом, ехал по железной дороге, я торопился, торопился и... не успел. Слишком далеко Кустанайская область от Каревского, и слишком изношенным было сердце у мамы моей Тарасевны.

Ее похоронили, помянули, как и полагается, и разошлись, а часа через два я подошел к осиротевшему, печально-одинокому и старому своему дому.

На рундуке сидели Пашка, Ира и... Нинка. Я молча им кивнул, постоял немного и опустился рядом. Пашка обнял меня за плечи, подымил папиросой и тихо, ни на кого не глядя сказал:

— Пойдем на могилку.

Когда уже возвращались, Нина спросила, впервые за это время заговорив со мной:

— Когда уезжаешь?

— Послезавтра,— ответил я.

— Я зайду,— пообещала она и хотела уйти, но Пашка придержал:

— Погоди, Нина. К нам зайдем.

...Ранним утром я ушел домой. В калитке нос к носу столкнулся с Зотихой.

— Я уж управилась, Петя,— сказала она.— Молоко в погреб поставила.

— Перегоните к себе скотину, тетя Нюра, и молоко заберите,— попросил я.— А я забью окна и ключ вам принесу.

— Ну что ж,— согласилась, она.— Пущай так будет. Так мы и сделаем, Петя.

Я обошел комнаты, посидел за столом. Так и казалось, что сейчас выйдет мама, что-нибудь скажет или на кухне, за перегородкой, загремит посудой. Никого. Тихо, жутко и одиноко. Я выскочил во двор, насобирал досок и торопливо заколотил окна, а потом долго, обхватив руками голову, сидел на рундуке. Один, совершенно один на целом свете.

Я навесил замок, зачем-то покачал его, даже попробовал на вес. Тихо.

Я представил, как буду идти по хутору с чемоданом и никого рядом. Один.

Тетя Нюра вышла со мной за калитку, не скрывая жалости, вздохнула:

— Ты уж не беспокойся там, Петя. Я сберегу все. И огород уберу, и засолочки тебе приготовлю, и маслица насбиваю. Зорька-то ваша молочная. Куда ж ево, молоко-то... Эх, Мария, Мария... Не дождалась! — и обернулась на шаги.

К нам торопливо подходила Нина.

— Здравствуйте,— поздоровалась она, чем-то встревоженная.

— Здравствуй, здравствуй,— ответила тетя Нюра чуть нараспев.

Светлые ее волосы подчеркивали густой загар лица. Тетя Нюра откровенно любовалась Нинкой и время от времени поглядывала на меня, как бы говоря: «Ну, какова?..»

— Ты же сказал, что завтра едешь...— не то спросила, не то упрекнула меня Нина .

— Сегодня решил,— сказал я,— а от тети Нюры к вам думал...

— Вот видишь, — подхватила тетя Нюра,— к вам думал, к тебе то исть. И тихо, незаметно так улыбнулась и тут же завздыхала.— Эх, Мария, Мария... Ты проводи его, Нинушка, проводи...

Вскоре мы вышли за хутор. Я изредка поглядывал на нее сбоку. Какая-то странная улыбка блуждала по ее лицу, точно она на что-то решалась и не знала, как поступить.

Нина опустила поклажу на землю и медленно огляделась.

— Петя...

Я вздрогнул и замер.

— Петя...— Сжатый до шепота голос Нинки заставил меня резко обернуться. Застыв в напряженном ожидании, она стояла с закрытыми глазами.— Поцелуй меня.

На груди мелко-мелко подрагивала кофточка.

Странная, неведомая тишина, оглушила меня. Я бросил чемодан и шагнул к Нине.

— Еще, еще, еще...— задыхалась она в шепоте и все теснее, обмякая, прижималась ко мне. Наконец мы оторвались друг от друга и, не сговариваясь, пошли к вербе.

...Я медленно открыл глаза. Она лежала рядом, раскинув руки. Я боялся пошевелиться, не отнимая руки от ее плеча.

Растерев ладонью слезы, Нина сказала:

— Это я так. От счастья.

Я взял ее голову в ладони, целуя в соленые от слез глаза.

— Бабушка нас простит,— прошептала она, догадавшись, о чем я думал.— Она этого хотела. И я хотела. С детства тебя любила. Бабушка знала и ждала... И вот...— Нина приподнялась на локоть, задумалась, видно, искала слова, которыми можно все это назвать,— Я стала твоей женой,— сказала она и обрадовалась, что нашла.— А эта верба обвенчала нас. Долгой, долгой ей жизни. Пока будем мы, наши дети, внуки, правнуки, пусть будет она. Долго-долго...

Придвинувшись ко мне, горячими руками обхватила мою шею и затихла. Я уже знал, что никуда сегодня не уеду. Если бы знала мама...

В сумерках, когда в домах засветились огни, мы возвращались домой. Теперь я был не один, я любил, и меня любили.