Все-таки увлекла Катюша Бориса, как он не сопротивлялся

Июльская жара начинала спадать, когда газик остановился у конторы отделения лесхоза. Едва Борис и Венька выбрались из машины и зашагали к конторе, женский голос обрадованно воскликнул на весь лес:

— Мужички приехали!

На крыльцо из конторы вышла рослая черноволосая женщина с тряпкой в руке, в подоткнутой юбке.

— Никакие мы не мужички... Мы из Москвы, из института Леспроект,— возразил Борис осевшим, тусклым от жажды голосом.

— Мне завтра же потребуется рабочая сила!

— Я тебе и буду рабочая сила! — шутливо заявила женщина, разглядывая высокую фигуру приезжего.

— Я серьезно,— хмуро сказал Борис.— Мне обещали, что люди будут!

— Народ-то наш весь в отъезде,— виновато пояснила женщина.— Все в Егорьев поехали, на лесопосадки.

Борис пробормотал:

— А когда народ подъедет?

— Может, сегодня, может, к ильину дню, а там бог знает. Сами ждем. Третью неделю маемся.— Женщина вздохнула жалобно, но в глазах ее трепетала усмешка.

— Черт знает что!

За окном появилось улыбающееся лицо продавщицы-банщицы. Она успела уже переодеться в малиновую блузку, подкрасила губы, волосы ее были туго расчесаны на пробор, черные, точно бархатные, брови были подведены карандашом.

Борис открыл окно и увидел, что от домов к конторе цепочкой идут три женщины: одна, самая молодая, держала на руках ребенка, маленькая бабка несла банку с молоком.

— Товарищ начальник, вам баньку ко сколька часам истопить?

— Не надо, чистые мы,— пробормотал Борис, отходя от окна.

— Я и веников свежих принесу. И кваску.

— Чистые мы, повторяю!

Катерина долго, не моргая, смотрела на его упрямый стриженый затылок, затем проговорила с упреком:

— Вы бы показались обществу. А то бабы скучают маленько.

Борис, не оборачиваясь, насмешливо пробормотал:

— Завтра, может, ваши приедут — сами говорили. Вот и повеселитесь.

Катерина фыркнула и неожиданно равнодушно проговорила:

— А по мне, хоть бы век не приезжали! Мне и вас достаточно — наблюдать красоту вашу.

Борис покрутил головой и покраснел густо, до слез, совсем по-детски. Он и в самом деле был хорош. Но своей красоты он смущался и совершенно терялся, если слишком бесцеремонно смотрели на него женщины...

Сейчас под взглядом Катерины он только сильнее ссутулился, нарочито пристально разглядывая карту. И вдруг торопливо надел штормовку, сумку, подошел к окну и твердо сказал, глядя мимо Катерины, на Веньку:

— Вениамин, мы уезжаем! Поедем в лесхоз, к директору. Пусть людей дает, раз обещал!

Венька промолчал, даже не шевельнулся, точно ничего не слышал.

— Вениамин, мы уезжаем! — сердито повторил Борис и стал закрывать окно.

Екатерина охнула глухим несчастным голосом, отшатнулась от окна. Затем что-то быстро и тайно шепнула Веньке. Он поднялся и как бы между прочим затрусил за ней. Вениамин, премии лишу! — вскипая, недобрым голосом прикрикнул Борис.— Иди в машину!

Венька остановился, снова лег на траву и, воскликнув, вопросил расстроенно, обращаясь теперь к женщинам и Катерине:

— Машине профилактика требуется иль нет? Она ведь не человек, она сломаться может!

Женщины, пригорюнясь, смотрели на Бориса. Маленькая бабка подошла ближе, поставила на подоконник банку с молоком и спросила:

— Ты чего больно серчаешь? Вы бы новость какую рассказали. Вы люди-то центральные.

Борис посмотрел на опечаленные фигуры женщин, на праздничную кофту и накрашенное лицо Катерины. Ему почему-то стало жалко их и досадно...

Катерина навалилась на подоконник грудью и попросила дрожащим голосом:

— Не обижай, Борис Николаевич. Погостюй хоть до утра.

Вечер наступил прозрачный, ясный.

Когда с улицы, со стороны магазина, послышался нечаянный стук замка и осторожный скрип, Борис замер со снятой рубашкой в руках и вдруг задохнулся от тоскливой догадки: все-таки не утерпел Венька, «развязала» его эта размалеванная продавщица-банщица. Нет, не будет он унижаться, ловить их в темноте за руку! «Черта лысого! Напивайтесь, возитесь, шушукайтесь в темноте сколько влезет! — подумал он со злобой.— А эта тоже хороша, поселковая Кармен! Красоту вашу наблюдать! С шофером оно сподручнее оказалось. А этого мерзавца премии все-таки лишу!»

Когда злость отпустила, Борис почувствовал, что в нем тлеет зависть к бесшабашной Венькиной свободе. Он-то не смог бы так легко, была ни была, нырнуть в ночь к шалой бабе.

Он представил, как пьяный Венька сейчас совсем рядом, в десяти шагах, обнимает за плечи Катерину.

Он взял постель в охапку и бросил на пол под окном. Заснул быстро, словно провалился, и вдруг очнулся, будто его толкнули, открыл глаза. Прямо над ним в вырезе окна чернела неподвижная фигура. Над его головой стукнуло и открылось окно. Борис завозился и сипло спросил, будто бы спросонья:

— Кто здесь?

— Не бойтесь, я это,— не сразу ответила Катерина смиренным шепотом.

— А чего мне бояться,— ухмыльнулся Борис и нарочито равнодушно зевнул.

— Уж не знаю, чего вы всё пугаетесь,— тихо произнесла Катерина, помолчала и добавила: — Мне бояться-то надо...

Помолчав, Борис с любопытством спросил:

— Почему же вам бояться надо?

— Потому как следят за мной,— спокойно сказала Катерина, показала рукой за спину, где в одном доме горело окно.— Вишь, не спит моя караульщица. Нарочно свет не гасит, чтоб совесть мне колоть.

— Свекровь ваша?

— Была бы свекровь — уж ей положено. Свекровь на печи, что собака на цепи. А тут матушка родимая, мужнина защитница, против меня колдует. Она теперь Семке моему такого нагородит — семь верст до небес и все лесом!

— Зачем же вы тогда...

— А плевать! — весело воскликнула Катерина и вдруг тоскующим голосом протянула: — Муторно мне, мой хороший! Не жизнь у нас, а панихида натуральная.

Он спросил:

— Вы давно-ли замужем?

— Год всего...

— И уже муторно?

— Третий он у меня,— устало отозвалась Катерина и вдруг с хриплым своим смехом похвасталась: — И каждый лучше прежнего.

— А дети?

— Всё у меня есть, чего ни спросишь!

— Все-таки странно, почему вы...

— А ты женись, тогда распробуешь, отчего странно бывает.

— А может, я женат.

— Ну да! Иль я не вижу? Ухватка не та. Вот и робеешь...

— Такой уж уродился,— смущенно пробормотал Борис.

— Как раз по мне! — вдруг нечаянно воскликнула Катерина и закрыла рот ладонью от испуга.

Борис засмеялся, покрутил головой.

Они долго молчали. Было так тихо, что звенело в голове.

— Вы уж меня извините,— наконец проговорила Катерина вздрагивающим голосом и обхватила себя за локти.— Я сама не своя. Мечта у меня.

— Какая же мечта?

— О любви, какая же еще? Самая женская. Тоскую я, господи, так тоскую! Вот вы поговорили со мной, мне и дышать есть чем.

Катерина встрепенулась и простодушно сказала:

— Как ты явился из машины, меня будто под коленки ударило!

Она быстро протянула руку в окно, точно хотела погладить его плечо, но только взяла с подоконника рубашку и деловито спросила:

— Вы мне рубашечку вашу дадите? Дайте! Я постираю и завтра принесу свеженькую. Завтра, глядишь, и наши подъедут. Вам здесь много ли работы?

— Если ваши помогут, недели на полторы.

— Вот и оставайтесь! У нас один дом пустой. Там и поживете свободно, по-человечески. Все лето ведь как бродяги мыкаетесь, на сухомятке сидите. А я вам и обед сготовлю, и книжек из библиотеки принесу.

— Да, хорошо бы...— проговорил он мечтательно и прерывисто вздохнул.— Хорошо бы... А как муж посмотрит? Ведь наговорит ему мать, чего и не было...

Катерина рывком свернула рубашку, прижала к груди.

— А это уже не твоя забота,— возразила она грубо и холодно.— Пусть хоть что говорят! А я ее слова переверну. Семка-то по уши завяз во мне... Привековался ко мне. Он у меня вот такой.— Она показала ребром ладони около своей груди.— Метр с кепкой. Зато поперек себя шире, матери моей шибко нравится. Как же, на «газоне» ездит да ей все поддакивает, будто директору.

— А здесь он кем?

— Шишка, как же! — ответила Катерина с насмешливой гордостью.— Начальник, чай, участка! Он тебе и рабочих даст, и вездеход, и все исполнит без звука. Ты только распоряжайся потверже. А я ему повелю почаще в район ездить, он и скроется с глаз долой. А ты Веньку отправишь куда подальше.— Она приглушенно засмеялась хриплым своим смехом.— А мы с тобой — по ягоды!

У Бориса горячо застучало в висках, от темной фигуры Катерины веяло будто приворотной силой. Он верил ей и уже предчувствовал сладостную свободу какую не испытывал никогда. Хоть раз сбросить узду беспрерывных, изнурительных забот — и неделю прожить во власти Катерины. Но тут же ему стало стыдно, точно он уже обманул Семку, который «метр с кепкой».

— У вас в доме свет погас,— тихо произнес Борис.— Заснула ваша караульщица.

— Не заснула! — со злобой возразила Катерина.— А свет погасила, чтоб лучше видеть да наговоры наговаривать.

Катерина налегла на подоконник и прошептала, поеживаясь:

— Она сейчас, поди, на улицу вышла — меня доглядывать. Что ж, давай насовсем прощаться. Вольному воля! — Катерина протянула обе руки в окно, обняла Бориса и, задыхаясь, проговорила в висок горячими шершавыми губами: — Я тебя нынче весь сон видеть буду!

Он не удержался, обхватил ее голову, поцеловал в губы. Катерина легко оттолкнула его сильными руками, отпрянула от окна и насмешливо проговорила из темноты:

— Только всего и делов-то. Уезжай с утра пораньше!

И она быстро, не оглядываясь, зашагала прямо к дому...

Борис все еще чувствовал на своих руках прикосновение ее ладоней. И вдруг он начал просить про себя, чтобы она остановилась, вернулась! Но она уходила и словно уносила с собой огненную силу.

Никогда у него не было такой странной, дикой ночи. Он снова ощутил шершавый шепот ее губ на своей щеке: «Я тебя нынче весь сон видеть буду!» Он проснулся, сел и радостно сказал себе, что завтра же уедет вместе с ней, с Катериной, с Катей... куда угодно! Это была такая простая, счастливая мысль, что он даже удивился, почему она не пришла ему раньше! И тогда, точно оглушенный, он лег снова и заснул наконец крепко, словно провалился...