Была у Василия гармошка, и он все вечера наигрывал то на улице, то в клубе или куда пригласят.
Возвращался домой обычно ночью. А дома, ждала его и тихо плакала в подушку жена Таня.
Наутро мать строго спрашивала Татьяну:
— Поздно гармонист-то явился? Хоть денег принес ли?
— Я спала, не знаю когда он пришел.
И вот поселилась в слободке у Бутылихи вдовая молодая женщина Томка. Была она здешняя, но еще девчонкой увезла ее мать на Север, к отцу,— он уехал туда за длинным рублем. Свой дом они тогда продали. Лет десять о них ничего не было слышно. Недавно Томка вернулась одна с чемоданом невиданного фасона и в белой шали. Поступила работать в горторг товароведом. Жила чистенько, в гости к себе никого не водила.
Как-то ночью возвращался Васька домой после веселья. Спускался в овраг мимо дома Бутылихи, играл веселое и вдруг остановился.
В это время на пороге дома Бутылихи возникла из тьмы женская фигура в белой шали. Подошла ближе, сбросила шаль на плечи, заломила руки за голову, потянулась и сказала:
— Томке скучно, Васенька... Луна спать не дает. Сыграйте, Василь Никитич, что-нибудь. Хочу послушать вашей гармошки.
Васька охотно придвинулся ближе и заиграл. А когда сыграл, Томка накинула шаль на голову и скрылась.
Через пару дней опять возвращался Васька домой. Ночь была ветреная, тревожная. Около дома Бутылихи приостановился — как раз под окнами Томки — и с места сойти не может. Играл до тех пор, пока за стеклом занавеска не отдернулась, показалось голубое лицо в спутанных волосах. Через минуту— уже причесанная, в шали — вышла Томка, притворно зевнула:
— Вы меня разбудили. Такой сон прервали! Ах, какой сон!
Василий выразился напрямую:
— Я вам еще сыграю.
— Сыграйте, Василий Никитич, я без вашей гармошки теперь заснуть не могу. Что вы со мной сделали?— вдруг горячо сказала Томка и подошла к нему ближе, и повеяло на Василия ароматным теплом от необыкновенной шали. Наклонил Васька голову, отвел глаза, подумал: «Идти домой надо».
А сам заиграл и остановиться не может. Томка только одно ему шепчет:
— Играйте, играйте, Василий Никитич... Вася...
А дома не могла заснуть Таня. Казалось ей все, что где-то на улице играет гармошка.
Стал являться Васька домой все позже, застревая в палисаднике около Томкиных окон. Наконец как-то заявился утром, помятый, не то счастливый, не то несчастный, с молчаливой гармошкой. Сразу поверила Таня всем слухам, заплакала, убежала в сад. А теща распахнула дверь на улицу и сказала Ваське недобрым голосом: Иди-ка туда, откуда явился, голубок.
Васька растерялся, встал и вышел. А как за дверями оказался, обратно было сунулся:
— Гармошку мне мою!
Теща дверь заслонила:
— Иди, иди, музыкант! Без гармошки побудешь. Мы из-за тебя дочь родную сгубили. Иди!
Васька рассердился, стал Василису Афанасьевну отталкивать:
— Дочь-то ваша, а гармошка моя!
Не сумел Васька в дом прорваться и ушел без гармошки. А через две недели вместе с Томкой уехал он в город.
Томка увезла Ваську подальше. Приехали они в город Кировоград. Здесь Томка бывала раньше. Она быстро устроила Ваську на работу. Сняли большую комнату у знакомой старухи.
— Томке скучно... Томка хочет в кино, Вася! — Она опускала голову, показывала, что безутешно всхлипывает, и снова: — Томке скучно, Томке плакать хочется!
Васька, взволнованный, гладил ее маленькую голову.
Васе было хорошо с Томкой, но он скучал без гармошки. Поэтому приходилось больше работать — не сидеть же все время с Томкой дома около проигрывателя. А она умела сидеть дома: читала, заводила пластинки. Потом к ней стали приходить старые знакомые: женщины с лиловыми ртами и мужчины в цветных пальто. Один из них как-то вечером, уходя, сказал Ваське хриплым басом:
— Дорожи этой женщиной.
Васька впервые стал подолгу и мучительно думать о своей судьбе. Когда-то он был развеселым парнем, все в руках у него горело, и людям казалось, что он легкой походкой пойдет по жизни. Веселье давно пошло на убыль, а теперь — хуже того—заскучали руки. Еще дома опротивело Ваське, сыну мастера, который топором из дерева кружева выделывал, строгать плоские доски, сколачивать табуретки и тумбочки.
Видя, что Васька поскучнел, Томка разрешила купить баян с красными мехами, хотя ей хотелось взять ему клетчатый пиджак. Но на баяне Васька играл неохотно и скоро бросил.
А дома Васькина теща решила продать гармошку. Она велела Тане снести ее в базарный день на толкучку. Таня стала собираться, но вдруг заплакала, села на кровать и сказала, что не пойдет, и все. Тогда Василиса Афанасьевна сама завернула гармошку в старый красный с золотыми цветами платок и пошла на базар.
Теща нашла место в обувном ряду, постелила на мокрую землю сначала рогожку, потом красный цветастый платок и на него уже положила гармошку.
Некоторые робко спрашивали о Ваське, где он да как живет, но Василиса Афанасьевна зло молчала. Уходя на базар, она наказала Тане часа через два сменить ее. Таня пришла и стала на место матери.
Гармошка все не продавалась. И Таня, неистово радуясь про себя, хотела уже идти домой, когда вынырнул из толпы новый покупатель, незнакомый, видно проезжий, и стал торговаться всерьез. Он, оказывается, давно к гармошке приглядывался, только держался в сторонке. Играть он не пробовал, потому что покупал для сына, сторговался, положил в мешок и ушел.
А через неделю вернулся Василий. Пришел в новом пальто, с синим чемоданом. Василиса Афанасьевна в саду смородину обрывала. Муж ее отсыпался в чулане после очередного бунта. Васька поздоровался с тещей вежливо, даже виновато, потом объяснил:
— Вот приехал. Не мог там жить.
— Ну?— удивилась Василиса Афанасьевна, не глядя на Ваську, и продолжала обеими руками обирать ягоду в медный таз.
— Не выдержал,— пояснил Васька.
— Ну и чего ж теперь?
— Жить с женой буду,— миролюбиво улыбаясь, признался Васька, радостно разглядывая разомлевший в зное сад.
Теща перестала обрывать смородину, брякнула таз наземь, развернулась к Ваське:
— Нет тебе здесь места!
Подхватила Васькин чемодан и мигом вынесла на улицу, стала в распахнутой калитке, крикнула:
— Иди!
Васька вышел за калитку, поднял чемодан. Когда побрел вниз, к озеру, она крикнула:
— А гармошку твою распоганую продали! Продали!
Васька медленно обернулся, рот открыл, крикнуть, заругаться хотел и не мог. Отвернулся, чтобы не видела старуха его отчаяния, пошел быстрее к озеру, к лодке, Сел там на корму, подпер голову кулаком, смотрит на далекую воду и слез не вытирает. Поднялся он и пошел навстречу городскому шуму.
Васька поселился у одного из товарищей. Искал новую работу, остальное время сидел дома или уходил с удочкой на озеро.
Потом стал работать в бригаде плотников оказался он самым старшим, остальные — ремесленники, совсем мальчишки.
Как ни уходил Васька в работу, мучило его ночами раздумье о своей судьбе. Больно вспоминалась вся прежняя пьяная жизнь, ночные возвращения домой, беспощадное молчание Тани.
Все чаще бродил Васька по берегу, неподалеку от тещиного дома. Один раз видел Таню. Придерживая рукой платок на груди, сбежала она с ведерком к мосткам, набрала воды и, не глядя по сторонам, вернулась к дому.
Как-то сидел он снова с удочкой в лодке, слышит — легкие шаги за спиной. Оглянулся — Таня стоит, глаза прячет, Васька оробел, отвернулся, банку с червями в воду уронил. Таня оказалась смелее Васьки:
— Здравствуй, Вася... Что ж все один сидишь?
Васька подвинулся:
— Садись тоже.
Таня села рядом.
— Может, зайдешь все-таки к нам? Мать смирилась. Можно все уладить.
— Нет уж. Ни за какие пряники. Если хочешь, уходи из дома. Я к вам не пойду.
— А как жить будем? — спросила Таня, и глаза у нее повеселели.
— Жить будем сами по себе,— решил Васька, не раздумывая.— Одни.
Таня схватила Ваську за руку, заглянула в лицо:
— Вася, а гармошку мы другую купим. Новую!
— Можно другую,— тихо согласился Васька, отводя виноватые глаза.— Да разве на другой так сыграешь!