Глянув в окно, Серафима Лаврентьевна удивленно кивнула Калерии:
— Смотри-ка, Бутырку ломают!
Калерия думала совсем о другом. Свидание с мужем, на которое они ехали, не сулило ничего, кроме муки. Покусывая губы, она молчала всю дорогу.
Едва Серафима Лаврентьевна приблизилась к мрачноватым, с глазком, воротам, на нее дохнуло такой угрюмостью и холодом, что дрогнуло сердце. Она представила себе, что должен был испытывать, очутившись здесь, Сергей.
Остриженный под машинку, похудевший, Сергей заметил жену, порывисто бросился к ней.
— Калерочка! Наконец-то...
Усилием воли Серафима Лаврентьевна не двинулась с места, дала ему обнять жену. Сергей оглянулся и виновато, боком шагнул к ней. Щека его мелко и часто задергалась.
— Мама? Прости, что сразу не разглядел!
Забыв обо всем, Серафима Лаврентьевна обхватила стриженую его голову и, жадно осыпая быстрыми, мокрыми от слез поцелуями, прижала к груди.
— Сереженька! Сыночек...
Все еще держась за руки, они вглядывались друг в друга, с болью и тревогой подмечая, как изменились оба, и хорошо зная, что не увидятся вот так, как сейчас, еще долгие годы.
«Постарела, осунулась,— виновато думал Сергей, догадываясь, как нелегко и мучительно переживает мать. — Еще бы! С ее самолюбием...»
Оставив мать, Сергей подошел, обнял жену снова.
Они сели: Сергей — посередине, Серафима Лаврентьевна и Калерия — по бокам.
— Ох, Сережа, Сережа! — вздохнула Серафима Лаврентьевна. — Прямо невозможно поверить, что это — ты, и что ты — здесь.
— Ну, мама, могло бы быть и иначе. Если бы ты...
— Не могла я, пойми. И не сердись...
Сергей насильно улыбнулся, покачал головой.
Стоявший в дверях наблюдатель объявил, что до конца свидания остается десять минут.
Сергей наклонился к жене, поцеловал ее ладошку.
Калерия передернув плечами, пожаловалась: — Как я теперь одна буду?
— Время истекло. Прощайтесь.
Серафима Лаврентьевна обняла Сергея.
Еще бы немного, и Серафима Лаврентьевна не выдержала. Сергей высвободился из ее рук, обнял жену.
— Ну, Клерочка... не тоскуй. Помни обо мне, люби! Может, приедешь, когда разрешат?
Калерия обхватила его, спрятала на груди мужа мокрое от слез лицо. Пальцы ее беспомощно бегали по стриженому его затылку, по колкому ежику волос.
— И ты... И ты меня, Сережа!
«Приедет она, как же, — подумала Серафима Лаврентьевна.— С глаз долой — из сердца вон!»
— Все, все! Время истекло...
— Свидание окончено.
Взяв узелок с вещами, Сергей еще раз поцеловал жену и мать, и, остановившись на пороге, потерянно махнул рукой.
Дома, разогревая обед, Калерия заговорила о квартире, пожаловалась:
— Боюсь, как бы не уплотнили теперь! Вы не смогли бы приехать пожить?
Серафима Лаврентьевна бессильно опустилась на диван, закрыла лицо руками. Не собиралась она менять Янцево на Москву: там она выросла, жизнь прожила и останется до конца.
Многое из обстановки было изъято после суда. Опустевшая квартира выглядела уныло и неприбранно.
Серафима Лаврентьевна осуждающе глядела на невестку и снова упрекала ее в том, что произошло.
«Не остановила вовремя, не удержала! Другая бы в огонь и в воду кинулась, а не позволила ему».
И само собой приходило на ум, что с другой, с Груней, ничего подобного у Сергея, может, и не случилось бы. Дома, в Янцеве, они бы вдвоем обязательно уберегли его, не позволили ничего предосудительного.
— Хорошо бы сегодня уехать, хоть с самым поздним. Пойду за билетом.
Нагрев воду, Калерия стала мыть посуду. Оскорбленно поджимая губы, думала о свекрови и, кроме давно накопившегося, едва сдерживаемого раздражения, не чувствовала к ней ничего.
«Что нас связывает теперь?..»
Не дождавшись ее, Серафима Лаврентьевна вышла в прихожую, намереваясь сказать, что съездит на вокзал, возьмет билет и вернется.
— Ну, я поехала...
— Уже? — Сделав вид, что удивилась, выглянула из кухни Калерия и торопливо вытерла руки попрощаться.— Ведь до поезда еще около трех часов...
Слова ее будто подстегнули Серафиму Лаврентьевну.
— Поеду. Кое-что еще купить надо,— сказала она и, не смягчая ничего, добавила: — Подарок. Малышу одному.
Взяв чемоданчик, она оделась, сдержанно попрощалась с невесткой и вышла.
«Ноги моей тут больше не будет!..»
Скорые поезда останавливались в Янцеве всего на одну минуту. Откинув железный фартук, прикрывавший подножку, проводник сказал:
— Приехали, товарищ депутат. Осторожненько, не оступитесь!
Держа в руках чемоданчик и коробку с игрушками, Серафима Лаврентьевна попрощалась и сошла.
Воспользовавшись выпавшим временем, Серафима Лаврентьевна решила сходить в общежитие.
«Как-то там Груня с Андрейкой? Поди, не догадываются, сколько я им подарков привезла!..»
Груни в общежитии не оказалось. Дежурная объяснила:
— Все жилички из тридцать четвертой на работе. А котора с ребятенком — ушла недавно.
— Далеко?
— Не докладывалась...
Выйдя на крыльцо, Серафима Лаврентьевна остановилась, раздумывая, что делать. Пора было заняться обедом, но, не повидав Андрюшку, уходить не хотелось.
Очутившись в городском саду, Серафима Лаврентьевна даже не заметила Груню на площадке, у фонтана.
— Груня! — окликнула, обрадовавшись, Серафима Лаврентьевна. — Я тебя в общежитии ищу, а ты вот где!
— А мы с Андрюшкой загораем, — невесело сказала Груня.— На солнышке!
— Пойдем ко мне. Я ему подарок привезла.
Не выдержав, Груня спросила:
— Ну? Помирились с Сережей?
— Помирилась.
— Пять лет ему дали за взятку. Сегодня отправляют...
— Куда?
— В Коми. На Печору.
— Коми, Коми, — побелевшими губами повторила Груня, будто вспоминая что-то. — Главный город — Сыктывкар.
— В Сыктывкар, верно. А куда дальше — там узнают. Ну, пойдем! Бери сына...
Подарки Андрюшке понравились. Обложенный подушками, он лежал в столовой, на диванчике, и яростно колотил погремушкой по одеяльцу, тараща безбровые круглые глазенки.
Серафима Лаврентьевна занялась обедом. Груня помогала ей, время от времени поглядывая на сына.
В дверь постучались:
Пришел Весельчук с проблемами к депутату Серафиме Лаврентьевне.
Поговорив о делах, он уже хотел уходить.
— Подожди...
Весельчук нетерпеливо переступил с ноги на ногу.
— Ну? Что такое?
— Сейчас узнаешь,— с невольной угрозой сказала Серафима Лаврентьевна и громче, чем следовало, позвала: — Груня! Иди-ка сюда...
Груня не отозвалась. Думая, что она не слышит, Серафима Лаврентьевна заставила Весельчука сесть и отправилась за ней.
— Пойду приведу. А ты сиди, не рыпайся!
— Да я не рыпаюсь,— все еще не понимая ничего, засмеялся Весельчук.— Груня так Груня. Маша так Маша.
— Ты чего прячешься? Пойдем-ка, пойдем! Сейчас мы его, голубчика твоего, возьмем в бёрда...
Подняв Андрюшку, будто защищаясь им, Груня испуганно отступилась.
— Не надо, не надо. Я не хочу!
Не слушая, Серафима Лаврентьевна вывела ее в столовую. Она ожидала, что Весельчук виновато смутится, но тот и не подумал и, увидав Груню с Андрюшкой, лениво поднялся, словно освобождая место.
— Аграфена? А ты чего здесь?
— Скажи, скажи ему, Груня, — подбодрила ее Серафима Лаврентьевна,— А то я сама. Не постесняюсь!
— Да в чем дело-то? — спросил Весельчук.— Чего вы вокруг да около ходите, а толком не объясните?
Видя, что Груня молчит, Серафима Лаврентьевна взяла все на себя.
— Ты комедию не разыгрывай,— строго приступила она.— Сын не кутенок, жена не игрушка! Признаешь их по-хорошему? Или в другом месте говорить будем?
Похоже, он начинал догадываться, в чем дело. — Правильно: сын не кутенок, жена не игрушка!
— Не надо, — сказала через силу Серафиме Лаврентьевне Груня,—Андрюшка не его сын. Я же вам говорила...
— Как так не его? А чей же тогда?
Весельчук задумчиво свистнул.
— Подсказать?
Серафима Лаврентьевна неожиданно почувствовала, будто с глаз ее спала повязка.
— Неужели?..
Весельчук захохотал, явно потешаясь над ее растерянностью и смущением.
— Вот вам и неужели!..
«Как же это? Когда? — беспомощно спрашивала себя она, отчетливо вспоминая последний приезд сына, встречу у автобусной остановки.
Обратившись к Груне, призналась: — Все-таки я на тебя в обиде.
— За что? — удивленно и грустно спросила та.
— Почему ты не сказала мне обо всем сразу?
Груня вспыхнула, потупилась.
— Не могла я.
— Думаешь, так лучше?
— Как же это у вас с Сережей? — неожиданно спросила та.— Он мне никогда про тебя не рассказывал.
— Так уж получилось, — вздохнула Груня,— А как — и сама не соображу. Любила я его, как только могла! Кажется, дороже всего-всего на свете, дороже жизни он мне был. А прошлой весной...
— То-то вот! Всегда мы в девках так.— Серафиме Лаврентьевне стало жаль чего-то, жаль ее, Сергея.— Каемся потом, да поздно!
— Мы ведь вместе жить мечтали, учиться.
— Отдохни. А я — в горсовет...
Серафима Лаврентьевна изо всех сил старалась приобычить ее к дому, к себе. И Груня будто поддалась, сладко зевнула.
— А когда вернетесь?
— Через часок. Ложись-ка на диван да поспи. А Андрюшку мы на стулья...
А Груня бродила с Андрюшкой неподалеку от общежития. Оставаться у Серафимы Лаврентьевны, где все напоминало о Сергее и где в спальне, на комоде, стояла его фотография, она не могла.
Когда Серафима Лаврентьевна сказала ей, что Сергея отправили в Коми, Груня обрадовалась и точно обрела адрес куда поедет.
«Коми, Коми, главный город — Сыктывкар, — как заклинание, твердила она, — Пойду по предприятиям, найду работу. А устроюсь — разыщу его».
Груня поднялась в комнату общежития, положила сына на подушку, разобрала постель.
— Ну, ешь и спать, спать!
Но Андрюшка разыгрался. В голубенькой распашонке, привезенной бабкой, он выглядел таким ладным, здоровеньким крепышом, что Груня не удержалась, припала к нему и стала целовать ручки, ножки, животик, а он только гукал и пускал веселые пузыри.
- Категория: Истории